Этнокультурная проблематика эпохи Великой революции и Гражданской войны в России – чрезвычайно живая «материя» в работах историков на протяжение всего столетия, прошедшего со времени этого величайшего кризиса в отечественной истории.  

После захвата власти большевиками этнокультурный фактор ещё более усилил воздействие на обстановку в стране. В. И. Ленин видел в праве наций на самоопределение эффективный способ разрушить империю, но этничность уже фигурировала в качестве стороны в гражданском противостоянии, участвуя в организации его политического ландшафта. Национализм уже впитал в себя теоретические постулаты, идеологемы, политические программы и даже проявления веры. И наполнял их энергией эмоций.

Большевики искренне не желали восстановления империи. Их квазирелигиозная интернационалистическая идеология, страстная и догматическая, представляла своё государство как основу принципиально нового жизнеустройства. Новый республиканский порядок строился на принципах федерализма. В большинстве этнические элиты в Гражданской войне за них и боролись. Этнизация процессов достигла весомых масштабов, политика стала полем конкуренции в боях, не стесняясь апеллировать к этническому чувству, подпитывая им комплекс неурегулированных задач правового положения этнических территорий. Отблеск борьбы отразился и на историографии, в рамках которой на протяжении ста лет было создано множество нарративов. В историографии обстоятельства этнокультурного характера вылились в знаковые тексты, рассказанные «разными голосами» и вдохновлённые борьбой с авторитарной властью (бывшей или будущей) в разных её изводах.

Историки писали (и пишут) собственный «учебник истории», в котором культурные проблемы Гражданской войны описаны с позиций национализма или интернационализма, либерализма или традиционализма, государственничества или анархии. В целом с идеологической, политико-юридической, экономической стороны опыт освоения данной темы хорошо изучен Р.Г Абдулатиповым, Л.Ф. Болтенковой, Ю.Ф. Яровым и десятками других исследователей[1]. Наиболее развернуто вопрос в историческом контексте раскрыл В.Я. Гросул[2]. В обобщённом виде работы оценены в коллективной монографии, посвящённой национальным историям советской и постсоветской эпохи[3]. Историко-культурный аспект проблематики освещён в монографиях А.П. Ненарокова и

Т.Ю. Красовицкой[4]. На обширных материалах центральных и республиканских архивов в данных работах был проведён анализ гражданского противостояния тех, кто отстаивал этнокультурные мотивы и ценности. В результате было установлено: диалог о предпочтении федеративной формы государственного устройства – как устраивающего разные стороны способа решать проблемы культуры – развивался по вертикали властных институтов.

Но остаются и исследовательски невыделенные объекты внутри этой совокупности: во-первых, правительственные структуры Деникина, Колчака, Врангеля и др.; во-вторых, аналогичные структуры, созданные этническими элитами на отделившихся территориях; в-третьих, иностранные структуры (общественные, военные, дипломатические), в силу разных обстоятельств действовавшие в контакте с первыми и вторыми акторами; в-четвёртых, советские акторы. Этнические элиты, прежде чем перейти на советскую сторону, выясняли перспективы развития культурных ресурсов у Деникина, Врангеля, Колчака, Юденича, а также у Ю. Пилсудского и К. Маннергейма, у представителей Германии и стран Антанты, у Мустафы Кемаля. Такая основа союзов, договоренностей и их распад заставляли усилить в российском федерализме этнокультурное звучание.

В результате в работах исследователей складывается картина, воссоздающая историю перипетий, протекавших в пространстве борьбы за власть – но не только за неё как таковую, а за «самость» народов. В таком контексте сложность понимания проблематики моментально возрастает в разы. Кроме того, приоритет в реализации этнокультурных практик, присвоенный советской историографией, приходится возвращать тем, кому он принадлежит на самом деле.

Упомянутый контекст критически усложнялся разнонаправленностью тогдашних этнокультурных ожиданий и их нынешними трактовками. Так, для сил, противостоявших большевикам, общероссийских и национальных, весомой целью был учёт в государственном устройстве России этнического фактора. Разгон Учредительного собрания этнические элиты и их структуры восприняли как угрозу своим планам. Однако и сами планы им виделись разными. Если для общероссийских сил важной была борьба за власть в стране, то для национальных движений – этнокультурный аспект её будущего государственного устройства. Элиты воспринимали возникновение региональных «государств» как естественную реакцию на распад общероссийского целого, но также как неясную перспективу. Политические, культурно-религиозные и иные претензии так или иначе пришлось бы согласовывать с общероссийской властью.

Современные историографические интерпретации этих сложных процессов представляют собой яркую, по пока незавершённую картину. Безусловно, объём знаний и представлений касательно интересующей нас проблематики существенно увеличился по сравнению с предшествовавшими этапами развития научного процесса. С 1990-х годов изучение роли этнокультурного фактора в Гражданской войне продвинулось в первую очередь благодаря публикации закрытых прежде источников, обогативших преимущественно национальные историографии. Написаны десятки монографий, диссертаций. Много внимания уделяется деятельности национальных политиков

(М. Грушевского, А.-З. Валидова, А. Букейханова, А.М. Топчибашева, В. Ластовского и др.), основных действующих лиц военно-революционного времени и его первых историографов. Не счесть работ, посвящённых Ю. Пилсудскому, К. Маннергейму,

С. Петлюре, а также лидерам второго, третьего плана. Но никем пока не проанализирована совокупность их воззрений на проблему федерализма как на сложносоставной конфликт и условие примирения.

Главное внимание национальных историков сегодня концентрируется на борьбе «своих» с политиками центра, чаще – на их поражениях. Этнические сообщества в Гражданской войне при этом наделяются собственной волей к принятию и реализации решений в сфере культуры, способностью проявить себя полноценными субъектами действия. Тогда как традиционные общества не обладали набором свойств субъекта общества индустриального. К этому приближались лишь корпорации их элит.

В монографиях, издаваемых «центральными» историками, к этническим элитам относятся сдержанней, оценки их деятельности перекрываются анализом идеологических проектов и мощных культурных ресурсов центра. Это, конечно, упрощает сложные взаимодействия, сводя их к так называемым «межэтническим отношениям». Результат на деле складывался из иной логики, чем спорадическая коммуникация центра с элитами.

Не стоит умалять роль личностного фактора, амбиций политиков, карьерных соображений, даже личных жизненных обстоятельств для понимания причин внимания к федералистской идее. Сохранившиеся характеристики элит погружают нас в атмосферу взаимных обвинений, интриганства, ссор, раскрывая особенности контактов, симпатий и антипатий. В этом смысле важно внимательно рассмотреть разнообразные вопросы политического «кроссворда», свои ответы на который давали Сталин и Луначарский, главы государственных ведомств, призванных решать проблемы практически[5].

Представления о перспективах развития культур на евразийском пространстве прояснялись по мере развития политической ситуации на фронтах и под их воздействием. Мы вряд ли сможем освободиться от груза первичной эмпиричности, в которой несть числа любопытным деталям, приближающим к пониманию главного. В Гражданскую войну большевиками двигал пафос формирования нового в человеческой истории политического, экономического Космоса, радикально рвущего со старым миром. Побуждающие мотивы этнических элит были разными, но и равнодействующая линия федералистского выбора также проявляла себя.

Первые советские национальные автономии и союзные республики создавались во многом для удержания территорий и реализации среди населения классово-интернационалистской доктрины. Сохранялась авторитарная природа взаимоотношений с центром, хотя и оговаривалось право каждой автономии на развитие культуры. Сохранялись и коллизии во взаимоотношениях советского центра и республик. Они вызывались организационной пестротой, неясностью принципов соподчинения, многочисленностью рождавшихся по инициативе как сверху, так и снизу органов, участвовавших в решении этнокультурных проблем. Этнические элиты, перешедшие на службу советской власти, формировали структуры преимущественно для «своего» этноса, оговаривая их юрисдикцию.

Обобщая сказанное, констатируем: социальный взрыв 1917 года, исходящий из центра Империи, своей волной «накрыл» самые разные социумы – от этнически консолидированной в своем территориальном ядре Польши до этнически чересполосного Кавказа; от этносов среднеразвитых аграрно-индустриальных европейских территорий Российской империи до этносов Средней Азии, которую только события Великой революции стали вовлекать в водоворот культуры нового времени. В Гражданскую войну этнокультурные проблемы громоздились друг на друга, то сплавляясь с социальными проблемами, то становясь их оборотной стороной. Большевики объединили с разной степенью успешности в общий рациональный проект огромное количество этносов, пытаясь универсализировать определённый культурный тип, положив его в основу системы особой советской рациональности, подчинённой высшей цели. Эта цель в условиях многообразия конфликтующих культур оказалась связанной с индустриальной модернизацией.

Союзный договор 1922 года подвёл черту под Гражданской войной, основываясь на компромиссе между национальной автономией и централизованным государством ради осуществления революционного идеала в сфере культуры. Советские активисты старались основать работу структур культуры на положительной мотивации. Сохранялся русский тип языковой политики. Каждый мог пользоваться материнским языком и овладевать на нём высотами мировой культуры, использовать ресурсные возможности другого языка для овладения современными институтами и инструментами культуры. Был снят болезненно воспринимавшийся принудительный характер освоения русского языка[6]. Снижалась этническая отчуждённость. Создавались условия для «творения интернационалистической», по сути, многоэтничной общности. Под нужды выделяемых новых автономий подстраивалась ресурсная база школ, культпросвета и пр. Такие процессы поддерживались этническими элитами.

Большевики стремились снять русификаторский мотив, начали латинизацию график этносов, использовавших арабицу и другие графики. Форсировалось развитие светской культуры – для радикальной реформации культурной жизни был важен разрыв с традиционной культурой. Обеспечение родных языков современными ресурсами письма напрямую зависело от возраставшей функциональной нагрузки. Обучение на родном языке превращало школу в инструмент этнической самоидентификации личности. Рычаги процесса брались под контроль. Получил развитие этнокультурный компонент в содержании образования. Вводилось преподавание национальной литературы и национальной истории; их подчиняли идеологии единой трудовой школы.

В сложнейшем соотношении сепаратизма, автономизма, федерализма и централизма большевики встроили этничность в рамки мобилизационной, интернационалистской, социально-классовой доктрины. В политическом дискурсе возобладал ориентир на социальную инженерию, направленную на включение российских этносов в строительство социализма.

Нынешний этап научного осмысления данной тематики свидетельствует: этнокультурные идеалы и реалии в кризисную эпоху 1917–1922 годов – в их конфликтах/контактах со старыми и новыми государственными практиками в центре и на местах – представляют собой сколь проблемное, столь и перспективное поле дальнейшей работы историков.

Тамара Красовицкая,

доктор исторических наук, главный научный сотрудник ИРИ РАН

[1] Абдулатипов Р.Г., Болтенкова Л.Ф., Яров Ю.Ф. Федерализм в истории России. В 3-х кн. – М.: Республика, 1993; Абдулатипов Р.Г., Болтенкова Л.Ф. Опыты федерализма. – М.: Республика, 1994; Зорин В.Ю. Федерализм как судьба многонациональной России // Регион: экономика и социология. 2004. № 1. С. 9-25; Валентей С.Д. Федерализм: российская история и российская реальность / Ин-т экономики. – М.: 1998 и др.

[2] Гросул В.Я. Образование СССР (1917–1924 гг.). М.: ИТРК, 2007.

[3]Национальные истории в советском и постсоветских государствах. М.: Фонд Ф. Науманна, АИРО-ХХ, 2003.

[4] Ненароков А.П. К единству равных. Культурные факторы объединительного движения советских народов 1917–1924. М., Наука. 1991; Красовицкая Т.Ю. Власть и культура. Исторический опыт государственного руководства национально-культурным строительством. 1917–1925 гг. М., Наука, 1992.

[5] Красовицкая Т.Ю. Сталин и Луначарский: борьба за административный ресурс школьной политики для нерусских народов (1917–1929 гг.) // Rozprawy z dziejow oswiaty. 2011. T. XLVIII. P. 73–129.

[6] См.: Красовицкая Т.Ю. Модернизация России: национально-культурная политика 20-х годов. М.: ИРИ РАН. 1998.