17 июля, в день рождения Николая Миклухо-Маклая, российские этнографы отмечают свой профессиональный праздник. Ко Дню этнографа вспоминаем, как складывалась отечественная этнографическая наука: от первых анкет и экспедиционных описаний XVIII века до университетских кафедр, академических институтов и современной антропологии.

От описания страны к изучению народов

В XVIII веке интерес к народам России возник внутри более широкой задачи — описать страну. Управлять огромным пространством можно было лишь после того, как оно становилось видимым на карте: где проходят дороги и границы, какие есть земли и промыслы, кто живёт в разных областях и чем занимается. Правительство и Петербургская академия наук отправляли за казённый счёт комплексные экспедиции, участники которых изучали природу, хозяйство, языки, верования и быт населения. К этому времени относятся «Краткое описание о народе остяцком» Григория Новицкого, «Описание земли Камчатки» Степана Крашенинникова, а позднее — сводное «Описание всех обитающих в Российском государстве народов» Иоганна Георги.

«Лопарь». Иллюстрация из труда Иоганна Георги «Описание всех в Российском государстве обитающих народов». Конец XVIII века.
Источник: Нью-Йоркская публичная библиотека.

Наглядным примером такой косвенной этнографии является анкета Василия Татищева. Он разработал её в 1734 году в связи с подготовкой второй ревизии — очередного государственного учёта податного населения, намеченного на начало 1740-х годов. Ревизия требовала обновить сведения о численности и размещении жителей, однако Татищев стремился получить более полное описание губерний и населявших их народов. При составлении анкеты Татищев опирался на немецкую научную традицию, которая включала сведения о населении в географическое и историческое описания страны. В те же годы сходный способ сбора информации использовали участники академической экспедиции Луи Делиля де ла Кройера, Иоганна Гмелина и Герарда Миллера. В 1734–1736 годах они рассылали по сибирским городам «вопросные пункты», по которым воеводские канцелярии готовили сведения о природе, истории, языках и народах края.

Собственный вопросник из 92 пунктов Татищев начал рассылать только в 1735 году. Полученные ответы оказались слишком краткими: многие, по его словам, отвечали «не в той силе», вероятно, из-за «краткости тех пунктов». Поэтому уже в 1736 году он подготовил новую редакцию из 198 вопросов. Татищев предлагал выяснять, «как они [народы] сами себя именуют и что оное значит», какие существуют предания об их происхождении, давно ли они живут на этой земле и «откуда и каким случаем пришли». Его интересовали занятия и промыслы, верования и молитвы, брачные и погребальные обычаи: «Каким образом в супружество вступают, сколько жён имеют», «Как [погребение] отправляетца, чим знак печали изъявляетца». Проверять ответы следовало у нескольких собеседников: «Сии все обстоятельства надобно дать разным знаемым междо ими нескольким людем тайно, чтоб один про другаго не ведал, и кождой бы сам по своей воле прострянно обстоятельно описал».

Практические результаты анкетирования оказались скромными. Академия наук не поддержала проект, поэтому Татищев рассылал вопросник по собственной инициативе. Ответов поступило немного, часть собранных материалов до него не дошла. Тем не менее анкета стала одним из ранних опытов систематического изучения народов: сведения предлагалось собирать по единой программе и проверять у нескольких собеседников. В XVIII веке эти данные ещё служили общему описанию территории и населения государства, а в XIX столетии народ, его язык, обычаи и историческая память начнут превращаться в самостоятельные предметы исследования.

«Народность» и рождение научной программы

В первой половине XIX века под влиянием европейского романтизма в русской общественной мысли распространилось понятие «народность». Им обозначали совокупность черт, отличавших один народ от другого: язык, обычаи, верования, исторические предания и повседневный уклад. Единого значения у термина не было — в формуле Сергея Уварова «Православие, Самодержавие, Народность» он стал частью государственной идеологии, западники и славянофилы связывали с ним разные представления о месте России в европейской истории. Однако все эти споры обращали внимание образованного общества к народной жизни, прежде всего к культуре крестьянства.

Сначала работу по изучению «народного» быта вели преимущественно собиратели: профессор Московского университета Иван Снегирёв собирал и изучал русские пословицы, народные праздники, обряды и лубочные картинки; Владимир Даль записывал слова, поговорки, песни, поверья и рассказы, рассматривая живую речь как одно из главных выражений народного опыта.

Но уже во второй четверти XIX века общественный интерес к народности начал превращаться в научную программу. В 1845 году было основано Русское географическое общество, в составе которого появилось Отделение этнографии (одним из участников организации Общества был Владимир Даль). На первом годовом заседании в ноябре 1846 года профессор Московского университета Николай Надеждин выступил с докладом «Об этнографическом изучении народности русской». Он предложил изучать народ сразу в нескольких измерениях: через живой язык, песни и предания, физические особенности человека и «весь быт народный» — семью, хозяйство, занятия, общественную жизнь и верования.

В 1847 году Отделение этнографии разослало составленную при участии Надеждина программу сбора сведений о внешности, языке, домашнем и общественном быте, образовании, преданиях и памятниках. За несколько лет в Общество поступило около двух тысяч местных описаний. Часть материалов использовал Даль при работе над словарём, народные сказки передали Александру Афанасьеву, другие тексты вошли в «Этнографический сборник», издаваемый Императорским Русским географическим обществом. Значительный массив рукописей остался необработанным, однако сама программа закрепила новый принцип изучения народов как самостоятельного предмета науки.

Поле и кабинет: Миклухо-Маклай и Анучин

Во второй половине XIX века изменились способы этнографической работы. Одни исследователи делали главным источником длительное наблюдение в поле, другие сопоставляли коллекции, антропологические измерения, археологические находки и письменные материалы. Эти две стратегии особенно ясно представлены в подходах Николая Миклухо-Маклая и Дмитрия Анучина.

Николай Миклухо-Маклай начиная с 1870 года совершил шесть экспедиций в Новую Гвинею и провёл там в общей сложности более двух с половиной лет. Во время первого пятнадцатимесячного пребывания на северо-восточном побережье острова ему потребовалось около полугода, чтобы выучить местный язык и добиться доверия жителей. Миклухо-Маклай наблюдал повседневную жизнь папуасов, изучал их жилища, пищу, орудия труда, семейные отношения и обряды, составлял словари, делал рисунки и антропологические измерения. Он считал самым надёжным способом исследования личное наблюдение и призывал отделять увиденное от гипотез и домыслов. Такая работа позволила ему войти в местную систему отношений: местные жители называли его «тамо боро-боро» — человеком, пользовавшимся особым авторитетом, и предлагали остаться среди них.

По итогам путешествий Миклухо-Маклай опубликовал на русском и иностранных языках более 80 статей и заметок по этнографии, антропологии, языкознанию и искусству народов Океании. Его наблюдения подтверждали видовое единство человечества и опровергали распространённое представление о папуасах как о переходной ступени между животным и человеком. Однако главный обобщающий труд он завершить не успел: дневники, рисунки и коллекции составляли богатый материал, но значительная его часть была опубликована уже после смерти исследователя.

Современники оценивали Миклухо-Маклая неоднозначно. Иван Тургенев после встречи с ним скептически предположил, что путешественник «никакой такой работы после себя не оставит», тогда как Лев Толстой читал его статьи, переписывался с ним и высоко оценивал гуманное отношение к изучаемым народам. В истории этнографии Миклухо-Маклай остался прежде всего как один из первых российских исследователей, сделавших длительное проживание среди изучаемого народа основой полевой работы.

Другую кабинетно-сравнительную стратегию представлял Дмитрий Анучин. В отличие от Миклухо-Маклая, он не делал длительное пребывание среди изучаемого народа главным способом исследования. Анучин сопоставлял антропологические измерения, археологические находки, музейные коллекции и этнографические описания, стремясь связать несколько областей знания общей исследовательской программой.

Исследования Анучина охватывали антропологию, археологию, географию и этнографию. Магистерская диссертация «О некоторых аномалиях человеческого черепа и преимущественно об их распространении по расам», защищённая в 1881 году, была основана на сравнении более 15 тысяч черепов и получила международное признание. В работе «О древнем луке и стрелах» Анучин соединил археологический и этнографический материал. Всего он опубликовал более 120 работ по антропологии, около 90 по этноархеологии, свыше 150 по географии и около 90 по зоологии и естествознанию.

Однако главным результатом его деятельности стало устройство самой научной работы. В 1881 году Анучин начал читать в Московском университете первый в России курс антропологии, в 1885 году возобновил преподавание географии, а в 1888 году открыл первый систематический курс этнографии России. Он создал университетские кабинеты и музейные коллекции, основал журнал «Землеведение» и более 30 лет руководил им.

Позднее именно Анучин подготовил к печати первую публикацию дневников Миклухо-Маклая. Этнограф Алексей Максимов называл его наиболее авторитетным представителем этнографии в России, хотя собственно этнографических работ у Анучина было сравнительно немного. Лев Штернберг считал, что при более узкой специализации тот мог бы стать одним из крупнейших учёных своего времени, но Анучин сознательно распределял силы между несколькими дисциплинами, создавая для них кафедры, курсы, журналы и новые поколения учеников.

Миклухо-Маклай и Анучин представляли два способа этнографической работы: непосредственное наблюдение в поле и сравнительное изучение собранных материалов. Однако развитие науки уже не могло зависеть только от отдельных исследователей. Для регулярных экспедиций, обработки коллекций, публикации результатов и подготовки специалистов требовались постоянные учреждения.

Общества, университеты и научные журналы

Первые постоянные опоры для этнографии появились ещё до того, как она получила самостоятельные университетские кафедры. В 1844 году в Петербургской академии наук была учреждена специальность «этнография и финские и кавказские языки», а в следующем году в составе Русского географического общества появилось Отделение этнографии. Однако подготовка специалистов оставалась нерегулярной, не хватало учебных программ, преподавателей и постоянного финансирования.

Титульный лист первого выпуска журнала «Этнографическое обозрение». Москва, 1889 год.

Значительную часть исследовательской работы взяли на себя научные общества. В 1863 году при Московском университете возникло Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии. Оно организовывало экспедиции, обсуждало доклады и выпускало труды своих отделов. Одним из его крупнейших проектов стала Всероссийская этнографическая выставка 1867 года. Собранные для неё костюмы, орудия труда, предметы быта, фотографии и местные описания после закрытия выставки передали Румянцевскому музею, где на их основе создали Дашковский этнографический музей.

Другим важнейшим признаком профессионализации стали специализированные журналы. В Москве с 1889 года выходило «Этнографическое обозрение», в Петербурге с 1890 года издавалась «Живая старина». Оба журнала существовали до 1916 года и обычно выпускали по четыре номера в год, хотя сроки выхода соблюдались нерегулярно. На их страницах публиковали результаты экспедиций, описания обрядов и повседневной жизни, фольклорные и лингвистические материалы, рецензии и отчёты о заседаниях научных обществ.

Другим важнейшим признаком профессионализации стали специализированные журналы. В Москве с 1889 года выходило «Этнографическое обозрение», в Петербурге с 1890 года издавалась «Живая старина». Оба журнала существовали до 1916 года и обычно выпускали по четыре номера в год, хотя сроки выхода соблюдались нерегулярно. На их страницах публиковали результаты экспедиций, описания обрядов и повседневной жизни, фольклорные и лингвистические материалы, рецензии и отчёты о заседаниях научных обществ. Там же обсуждали границы этнографии, её предмет и методы.

Особую роль играло «Этнографическое обозрение». Журнал не только отражал интересы исследователей, но и влиял на выбор тем, вырабатывал общий язык описания и связывал провинциальных собирателей с научными центрами. Материалы, собранные учителями, врачами, чиновниками и местными краеведами, получали редакционную обработку и становились частью профессионального обмена.

Профессионализация сопровождалась и осмыслением истории самой дисциплины. В 1890–1892 годах этнограф и действительный член Императорского Русского исторического общества Александр Пыпин издал четырёхтомную «Историю русской этнографии». К концу XIX века этнография в России уже «вошла в свой историографический возраст».

Так благодаря обществам, университетским курсам и периодическим изданиям этнография к рубежу XIX–XX веков превратилась в самостоятельную научную среду.

Этнография и советское национальное строительство

Революция 1917 года не прервала развитие дисциплины: большинство специалистов старой школы осталось в стране и продолжило работу уже при новой власти. Советская республика нуждалась в знаниях о населении бывшей империи. Большевики располагали общей программой решения национального вопроса, но не имели точных сведений о расселении народов, их языках и хозяйственном укладе. Так сложился союз государства и экспертов: учёные получали финансирование и возможность продолжать исследования, а власти использовали результаты их работы при устройстве нового государства.

Этнографическая карта Союза ССР, составленная по данным Комиссии Академии наук по изучению племенного состава населения СССР. 1930 год.

Одним из главных центров этой работы стала Комиссия по изучению племенного состава населения России и сопредельных стран (КИПС). Её создали при Академии наук весной 1917 года, однако наибольший размах деятельность комиссии приобрела уже при советской власти. В составе КИПС работали четыре региональных отдела: европейский, кавказский, сибирский и среднеазиатский. Отдельный картографический отдел сводил собранные сведения и готовил карты расселения народов. К 1925 году штат КИПС вырос до 40 человек, картографический фонд насчитывал 300 названий на 4100 листах, а библиотека по статистике населения включала 600 печатных изданий и 240 рукописей и таблиц. С 1917 по 1929 год комиссия выпустила 17 сборников о населении Белоруссии, Кавказа, Сибири, Средней Азии и других регионов.

Плакат Первой Всесоюзной переписи населения. 1926 год.

Работа КИПС быстро вышла за пределы академической науки. Наркомат по делам национальностей использовал её карты при определении границ автономий, Наркомат иностранных дел запрашивал материалы о спорных пограничных территориях, а местные органы обращались за заключениями о языках, алфавитах и школьном образовании. Этнографы участвовали в спорах о том, следует ли строить административное деление по национальному или хозяйственному принципу. Их решения непосредственно влияли на устройство республик, областей и округов.

Особенно заметной роль экспертов стала при подготовке Всесоюзной переписи населения 1926 года. Подкомиссия КИПС составляла перечень народностей и решала, как соотносить самоназвание человека с его родным языком, происхождением, религией и местом проживания. Национальность предполагалось записывать со слов опрашиваемого, однако его ответ следовало привести в соответствие с официальным списком. Перепись поэтому не только фиксировала состав населения. Она распространяла новые категории: во время опроса люди узнавали официальные названия народностей и учились определять себя в предложенных государством терминах. При этом сами категории не создавались исключительно в центре. В их обсуждении участвовали учёные, союзные и местные власти, национальные элиты и жители, направлявшие петиции и требовавшие признания своего языка, территории или административного статуса.

Группа таджиков. Материалы Среднеазиатской этнологической экспедиции Академии наук СССР. 1920-е годы

Одновременно расширялась профессиональная подготовка этнографов. В 1922 году в Московском университете открылось этнолого-лингвистическое отделение, а в 1925 году появился самостоятельный этнологический факультет. Его студенты изучали языки, антропологию, археологию, статистику, географию, религии и формы общественного устройства, участвовали в семинарах и экспедициях. В разных регионах работали комплексные отряды, объединявшие этнографов, лингвистов, антропологов, экономистов и географов. А в 1926 году возобновилось издание журнала «Этнография». Масштаб подготовки специалистов и полевых исследований позволял современникам считать 1920-е годы временем расцвета дисциплины.

Однако расширение возможностей сопровождалось ростом зависимости от государства. Этнографическое знание становилось частью переписей, районирования, школьной политики и музейной пропаганды, а власти всё настойчивее требовали от исследователей не только описывать народы, но и показывать их движение по заданному пути исторического развития.

В конце 1920-х годов прежний союз начал меняться: научные разногласия стали получать политическую оценку, учреждения подверглись реорганизации, а представители дореволюционной школы оказались под обвинениями в «буржуазности» и «антимарксизме». Этот перелом определил судьбу этнографии в следующем десятилетии.

Как появилась «советская этнография»

Партийное наступление, начавшееся на рубеже 1920–1930-х годов, на Академию наук и гуманитарные дисциплины сопровождалось требованием пересмотреть их предмет, методы и язык. Теперь исследователи должны были объяснять культуру с позиций исторического материализма, искать в ней следы прежних общественных формаций и показывать изменения, вызванные социалистическим строительством. Сам термин «этнология» постепенно уступил место «этнографии», а упоминавшийся журнал «Этнография» с 1931 года выходил под названием «Советская этнография». Название теперь сообщало не только место издания, но и единственно допустимую научную позицию.

Обложка журнала «Советская этнография». 1931 год, № 3–4. Источник: электронная библиотека Русского географического общества

Изменилась и полевая работа. Экспедиции стали изучать колхозы, новую организацию труда, изменение положения женщин, борьбу с религией и возникновение «социалистического быта». В 1932–1933 годах комплексная экспедиция в лесные районы Украины, Белоруссии и соседние области РСФСР исследовала «культурную революцию» в деревне. Её участники не ограничивались наблюдением: они помогали колхозным органам выявлять жителей, которых относили к «кулацким элементам», а традиционные обычаи описывали как «пережитки», тормозившие коллективизацию.

Подобная перестройка происходила в музеях и фольклористике. Этнографические экспозиции должны были противопоставлять дореволюционный быт новым колхозам, технике, электрификации и массовому образованию. Фольклористы искали песни и сказания о революции, Ленине, Сталине и героях Гражданской войны. Когда готовых произведений оказывалось мало, сотрудники научных учреждений помогали народным исполнителям создавать их, подсказывали сюжеты и выстраивали события в требуемой исторической последовательности.

Жертвоприношение коровы. Фотография Комиссии по изучению Якутской АССР. Не позднее 1932 года.
Источник: Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого РАН

Реформирование дисциплины сопровождали увольнения и репрессии. Сергея Ольденбурга в 1929 году сняли с должности непременного секретаря Академии наук. Работы Сергея Руденко и других представителей дореволюционной школы подвергались публичной «критической проработке», а их авторов обвиняли одновременно в великодержавном шовинизме, местном национализме и служении «классовому врагу». В 1937 году расследование началось уже в Институте антропологии и этнографии. Николай Маторин, Кошкин и другие сотрудники были уволены, арестованы и расстреляны.

Особенно отчётливо соединение науки и политики проявилось при проведении переписей населения. Для переписи 1937 года был подготовлен список из 109 национальностей. Однако её результаты показали меньшую численность населения, чем ожидало руководство страны, а также значительную убыль среди казахов, украинцев и других народов. Перепись объявили ошибочной, её итоги засекретили, а статистиков Олимпия Квиткина, Ивана Краваля и нескольких их коллег арестовали и расстреляли. При подготовке новой переписи 1939 года перечень пересмотрели: в августе был утверждён основной список из 62 наций, национальных групп и народностей. Часть небольших групп присоединили к более крупным народам, другие перенесли в отдельные списки этнографических групп и национальных меньшинств.

Беседа врача о витаминах с женщинами в кишлаке Чартак. Узбекская ССР, 1930-е годы.
Источник: Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого РАН

Репрессии при этом не устранили потребность государства в экспертном знании. При подготовке переписи 1939 года власти вновь обратились к сотрудникам Института антропологии и этнографии. Пережившие чистки Иван Зарубин, Дмитрий Зеленин и их коллеги продолжали обсуждать языки, происхождение и степень консолидации народов, но должны были учитывать политическую установку на сокращение числа официальных национальностей. Научное решение требовалось оформить так, чтобы оно подтверждало уже заданное представление о слиянии небольших групп в крупные социалистические нации.

Антирелигиозная выставка Академии наук СССР в помещениях Государственного Эрмитажа. Ленинград, май 1930 года.
Источник: Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого РАН

В 1930-е годы этнография не исчезла, а была принудительно перестроена. Сохранились институты, экспедиции, музейные коллекции и научный журнал, однако государство определяло, какие вопросы следует задавать и какие ответы получать. К концу десятилетия сложилась «советская этнография»: централизованная дисциплина, связанная с государственным планированием, национальной политикой и марксистской схемой исторического развития. Именно в таком виде она продолжила работу и после войны.

Большая наука в заданных границах

После смерти Сталина отношения между государством и этнографией изменились. Массовые репрессии и публичные кампании против отдельных научных школ прекратились, однако государство сохранило контроль над учреждениями, финансированием и допустимой тематикой. Взамен учёные получили постоянные должности, средства на экспедиции и возможность выпускать крупные коллективные труды. Такая система патернализма обеспечивала дисциплине устойчивость, но предполагала политическую лояльность: исследования современности должны были подтверждать успехи социалистического строительства и советской национальной политики.

Главным центром дисциплины оставался Институт этнографии Академии наук СССР имени Н. Н. Миклухо-Маклая. В послевоенные годы им руководил Сергей Толстов, сочетавший административную работу с исследованиями Средней Азии. Созданная им Хорезмская археолого-этнографическая экспедиция изучала древние поселения, ирригационные системы, хозяйство и культуру населения низовьев Амударьи. Институт организовывал экспедиции по всему Советскому Союзу и готовил многотомную серию «Народы мира. Этнографические очерки». В ней обобщались сведения о расселении, языке, хозяйстве, общественном устройстве и культуре народов СССР и зарубежных стран.

Этнографическое совещание 1956 года. Заседание секции антропологии. Ленинград, 22 мая 1956 года.
Источник: Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого РАН

Ослабление идеологического давления расширило и теоретический кругозор дисциплины. С 1957 года под редакцией Сергея Толстова, Максима Левина и Николая Чебоксарова выходили «Очерки общей этнографии». В них рассматривались основные направления зарубежной науки, от классического эволюционизма до функционализма и школы Франца Боаса. Эти теории по-прежнему сопровождались обязательной критикой, однако само знакомство с ними фактически возвращало в профессиональный оборот подходы, которые в предшествующие десятилетия объявлялись «буржуазными». На страницах «Советской этнографии» с середины 1960-х до 1980-х годов прошло более десяти крупных научных дискуссий.

Центральной теоретической проблемой послевоенной этнографии стал этногенез, то есть происхождение и историческое формирование народов. В 1955 году Сергей Руденко опубликовал исследование о башкирах, в котором проследил соединение различных этнических элементов в единую общность. Руденко критиковал теорию Николая Марра, которая, по его оценке, отвлекла науку от конкретного изучения языков, антропологических данных и исторических источников.

Юрий Валентинович Кнорозов и знаки письменности майя.
Почтовая марка, выпущенная к столетию со дня рождения учёного. 2022 год

Завершённую форму этот подход получил в трудах Юлиана Бромлея, возглавившего Институт этнографии во второй половине 1960-х годов. В книгах «Этнос и этнография» и «Очерки теории этноса» он определял этнос как исторически сложившуюся общность, связанную общей культурой, языком, самосознанием и самоназванием. Бромлей также выделял «этносоциальный организм», в котором этническая общность соединялась с территорией, государственностью и определённым общественным устройством. Теория дала советским исследователям общий понятийный язык и позволяла сопоставлять формирование разных народов на протяжении длительных исторических периодов. Одновременно она представляла этносы как сравнительно устойчивые образования, границы которых в реальной жизни часто оказывались гораздо менее определёнными.

Этнография оставалась связана с официальным представлением о развитии советского общества. После войны между общественными науками возникло своеобразное разделение труда. Этнографы обращались в прошлое и изучали происхождение отдельных социалистических наций, тогда как социологи описывали их будущее сближение и формирование «советского народа». Учёные должны были одновременно доказывать расцвет национальных культур и неизбежность их сближения. Бромлей специально подчёркивал, что распространение русского языка и общесоветской культуры не означает исчезновения национальных языков и традиций. Исследования смешанных браков, миграции и двуязычия при этом обычно интерпретировались как подтверждение интеграции народов СССР.

Страница рукописи Диего де Ланды «Сообщение о делах в Юкатане» с таблицей знаков, известной как «алфавит де Ланды»

При этом идеологические ограничения не исключали крупных научных открытий. Юрий Кнорозов, работавший в ленинградской части Института этнографии, в начале 1950-х годов предложил метод дешифровки письменности майя. Используя издания рукописей и таблицы знаков, он доказал, что письмо майя включало фонетические элементы и могло быть прочитано. Исследователь долгое время не имел возможности работать непосредственно в Центральной Америке, поэтому основой открытия стали кабинетный анализ и сопоставление текстов. Его результаты первоначально вызывали споры за рубежом, но позднее были признаны основой современной майянистики.

Другой пример представлял Геннадий Марков. Он исследовал историю, хозяйство и общественную организацию кочевых народов. В 1967 году Марков защитил докторскую диссертацию «Кочевники Азии», а в 1976 году выпустил одноимённую монографию. На материале арабских, монгольских, тюркских и других обществ он пересмотрел привычное представление о единой модели «кочевого феодализма» и показал разнообразие форм кочевого хозяйства и социальной организации. В работах о туркменах Марков также оспаривал официальную формулу их «добровольного присоединения» к Российской империи. Его труды получили известность в СССР и за рубежом, хотя подобные выводы расходились с принятыми историко-политическими схемами.

К концу 1980-х годов советская этнография располагала крупным академическим институтом, университетскими кафедрами, региональными центрами, журналом, музейными коллекциями и накопленными за десятилетия полевыми архивами. Государственное покровительство создало прочную профессиональную среду, но одновременно приучило её существовать без институциональной конкуренции и устойчивого общественного спроса на результаты исследований.

После 1991 года: новые методы и границы дисциплины

Распад СССР разрушил модель, в которой этнография зависела от государства, но взамен получала постоянное финансирование, экспедиционные возможности и устойчивую систему подготовки кадров. Академический институт, университетские кафедры, музеи, журналы и значительная часть профессионального сообщества сохранились, однако действовали уже в других условиях. Учёные получили свободу от обязательной марксистской схемы, но одновременно столкнулись с сокращением финансирования, падением престижа профессии и ослаблением связей между отдельными исследовательскими центрами.

Одним из первых проявлений перемен стало переосмысление советского наследия. В 1992 году журнал «Советская этнография» вновь получил дореволюционное название «Этнографическое обозрение». В его первом постсоветском номере директор Института этнологии и антропологии Валерий Тишков опубликовал статью «Советская этнография: преодоление кризиса». Он критиковал иерархическое устройство науки, господство признанных концепций и недостатки полевых исследований: сокращение продолжительности экспедиций, слабое знание местных языков, увлечение анкетными опросами и изучение целых народов вместо отдельных сообществ.

Первая страница статьи Валерия Тишкова «Советская этнография: преодоление кризиса»,
опубликованной в первом номере журнала «Этнографическое обозрение» за 1992 год.
Источник: Архив журнала «Этнографическое обозрение», Институт этнологии и антропологии РАН

Одновременно сама действительность выдвинула новые темы. Национальные движения, распад союзных республик, межэтнические конфликты, федеративные отношения и религиозное возрождение сделали особенно востребованными этносоциологию, этнопсихологию и политическую антропологию. В начале 1990-х годов этнографов привлекали к подготовке решений в области национальной политики. Назначение Тишкова министром по делам национальностей на короткое время укрепило связь академической науки с государственным управлением. Однако во второй половине десятилетия спрос властей на систематическую этнологическую экспертизу стал сокращаться.

Изменился и язык науки. Советская теория рассматривала этнос как сравнительно устойчивую историческую общность с определённым набором культурных признаков. В 1990-е годы всё большее влияние приобретали подходы, объяснявшие этничность через исторические обстоятельства, политические институты, самоидентификацию и взаимодействие людей. Расширились контакты с зарубежными университетами и фондами, стали доступнее иностранные исследования и новые методы. Вместе с тем единой теории, способной заменить советскую концепцию этноса, не возникло. В профессиональной среде одновременно использовались названия «этнография», «этнология», «социальная» и «культурная антропология», а границы дисциплины стали менее определёнными.

Так к началу XXI века российская этнология сохранила академический институт, университетские кафедры, музеи, журналы и традицию полевых исследований. Однако прежняя институциональная оболочка уже не обеспечивала единства науки. Исследователи работали с локальными сообществами, миграцией, религией, памятью, идентичностями и повседневностью, но всё реже пользовались общим понятийным языком и по-разному определяли границы своей дисциплины. Поэтому главным вопросом стало уже не название науки (этнография, этнология или антропология), а способность профессионального сообщества договориться о предмете исследования, соединить полевую работу с теоретическим осмыслением и вновь сделать накопленные знания востребованными за пределами узкого круга специалистов.

Текст: Давид Холодков

• День в истории
• 17 июля