Фото издательства «Историк»

О том, как вели себя русские князья во время нашествия Батыя, почему история помогает находить ответы на современные вызовы и как заинтересовать читателя прошлым, не жертвуя научной достоверностью, в интервью для портала Российского исторического общества рассказал главный редактор журнала «Историк», доктор исторических наук Владимир Рудаков.

— Владимир Николаевич, в первую очередь позвольте поздравить Вас с успешной защитой докторской диссертации. Ваше исследование посвящено русским князьям — современникам нашествия Батыя. Как Вы считаете, насколько живо сегодня те события почти 800-летней давности откликаются в исторической памяти россиян?

— Благодарю Вас за поздравление! Конечно, тема монгольского нашествия вряд ли входит в число сюжетов, которые сегодня находятся в верхних строчках рейтинга наиболее актуальных событий нашей истории, если такой рейтинг вообще существует. За восемь прошедших веков, и в особенности за последнее столетие, произошли события, которые гораздо чаще вспоминаются и переживаются нашими современниками, чем то, что было в эпоху Батыя, Ивана Грозного или даже Петра Великого. Так устроена историческая память в любой стране: то, что хронологически «ближе» к нам, волнует нас в гораздо большей степени, чем то, что хронологически «дальше».

Тем не менее, «ордынская» тема всегда являлась одной из важнейших в отечественной памяти о прошлом. И это несмотря на то, что само завоевание русских земель монголами заняло всего три года — с конца 1237-го по конец 1240 года. Дело в том, что нашествие стало отправной точкой протяжённого и весьма драматичного периода русской истории, воспринимаемого самими средневековыми авторам в качестве значимой хронологической вехи. Неслучайно, в одном из рукописных Служебников XIV века содержится запись: «От Адама до Крещенья Русския земли лет 6469, от Крещенья до взятьа Рязани от татар лет 249». То есть нашествие Батыя ставилось даже в один ряд с такими событиями, как Сотворение мира и Крещение Руси. Это вполне объяснимо, ведь наступившая затем эпоха зависимости от Орды растянулась на долгие два с половиной столетия. И даже после свержения зависимости от Орды интерес к событиям того времени не угас. «Ордынская тема» заняла важное место в умах людей, размышлявших в конце XV — XVI веке и о природе самого Русского государства, и о его восточной политике, которая во многом была связана с противостоянием «осколкам» Улуса Джучи и последующим включением их в состав Московской Руси. Активизация российской внешней политики на восточном направлении в последующую эпоху, в XVII–XVIII веках, также не обходилась без обращения к сюжетам более ранней истории. Конечно, в дальнейшем интерес к теме нашествия приобрёл академический характер, однако в ХХ веке вновь получил «популярное» измерение благодаря трудам евразийцев, своими попытками нащупать цивилизационное своеобразие нашей страны актуализировавшими «ордынскую» проблематику.

Что же касается темы моей работы, посвящённой анализу действий русских князей-современников монгольского завоевания и отображению их поступков в историописании второй половины XIII – XVI века, то одна из задач, которую я перед собой ставил, заключалась в том, чтобы осмыслить события 1237–1240 годов не только в контексте объективных причин, повлиявших на ход исторических событий, но и через призму «субъективного фактора», связанного с поведенческим выбором правителей русских земель в судьбоносный период истории. Подобная постановка вопроса имеет непосредственное отношение к изучению общей проблематики лидерства и роли элит в преодолении кризисных для общества ситуаций, а это, как вы понимаете, в любые эпохи имеет актуальное звучание.

— В свой диссертации Вы разграничиваете реальное поведение князей и то, как оно было представлено в книжности. Насколько вообще возможно для историка отделить одно от другого, если относительно этой эпохи нет широкого спектра исторических источников?

— Для исследователя источников всегда мало, какой бы темой он ни занимался — ХIII веком или ХХ-м. Всегда хочется, чтобы их было больше — чтобы картина прошлого, которую историк восстанавливает по кусочкам, была более объёмной и имела меньше лакун. Но вы правы: русское Средневековье не балует исследователей обилием источников, что, впрочем, не отменяет задачу комплексного и системного изучения этого периода. Что касается моих сюжетов, то, к счастью, всё-таки есть возможность сопоставлять разные рассказы о событиях нашествия, дошедшие в памятниках, возникших в разное время. Это даёт почву для реконструкции того, как те или иные авторы воспринимали эти события и людей (прежде всего князей), которые в них участвовали. Не скажу, что это простая задача. Во-первых, мы практически не имеем картины «с той стороны»: завоеватели русских земель практически не оставили сколько-нибудь развёрнутых рассказов о нашествии, и мы опираемся почти исключительно на отклики отечественных книжников. Во-вторых, наши источники — это в основном летописные и житийные рассказы. И те, и другие создавались в соответствии с определённой жанровой спецификой, в силу чего многие важные для нас детали просто не попадали на страницы произведений книжности. Тем не менее, ситуация не безвыходная.

В реальности, как оказалось, всё ровно наоборот. В своё время, например, для меня стало откровением то обстоятельство, что в науке так и не было подсчитано, сколько правителей приняло бой, сколько бежало от врага, сколько погибло, сколько выжило в годы нашествия. А без этого — как оценить поведенческие стратегии князей в годы нашествия? Понятно, в силу обстоятельств, о которых мы говорили, не вся информация дошла до нас в полном виде, но на основании тех сведений, которые есть в источниках, определённые пропорции мне выявить удалось. Так, из 38 русских князей, поимённо названных в ранних летописных источниках о нашествии, лишь 13 человек погибли, остальные же в силу разных причин сохранили свои жизни, причём почти половина из общего числа (18 человек) спаслись бегством, к которому, судя по всему, прибегали и некоторые из погибших правителей русских земель. Всё это позволяет более дифференцированно взглянуть на саму картину участия князей в отражении нашествия. При этом в силу разных причин, о которых я пишу в своей работе, такое поведение правителей не вызывало открытого осуждения книжников, которые и тогда, и в последствии старались найти объяснения поступкам князей. Это даёт важный материал и для понимания того, как была устроена историческая память того времени.

— Обращаясь к теме исторической памяти — «Историк», который Вы возглавляете, позиционирует себя как журнал об актуальном прошлом. По каким критериям редакция понимает, что именно эта тема заслуживает отдельного номера или большого материала? Что происходит раньше — появляется важный исторический сюжет или Вы замечаете общественный запрос?

— Я думаю, и то, и другое. Чтобы прошлое стало актуальным, как мне кажется, не обязательно привязываться к датам или крупным юбилеям. Ведь это, прежде всего, интеллектуальная задача — найти в том или ином сюжете из прошлого интонацию, созвучную нашим сегодняшним исканиям и проблемам. Люди не живут в «застывшем настоящем» — меняются вызовы, с которыми мы сталкиваемся, изменяются обстоятельства нашей жизни. Единственное, что остаётся неизменным — наше стремление разобраться, как действовали и что думали люди прошлого в более-менее схожих ситуациях. Нам это нужно, чтобы самим найти точки опоры в дне сегодняшнем, извлечь опыт, который может нам пригодиться. Поэтому задача журнала — показать эти аналогии, раскрыть нашим читателям тот или иной исторический сюжет с разных сторон, дать людям основу для собственных размышлений.

В этом, как мне кажется, состоит не только интеллектуальная составляющая популяризации прошлого, но и, если угодно, «терапевтическая». Что я имею в виду? Часто говорят про сослагательное наклонение, которое не терпит история. Но мне кажется, история в гораздо большей степени не терпит «катастрофического» измерения. Потому что всё уже в той иной форме когда-то случалось, и люди, общества в целом, так или иначе преодолевали те трудности и вызовы, с которыми сталкивались. И после этого шли дальше, приобретя соответствующий опыт. Жизнь продолжалась и будет продолжаться дальше. Это всегда важно иметь в виду.

— Сегодня материалы об истории доступны как никогда прежде, однако вместе с тем растёт количество поверхностных интерпретаций и мифов о прошлом. Как сохранить баланс между научной достоверностью и интересной, живой подачей материала для широкого читателя?

— Это очень непростая задача. Вы правы — обилие источников информации о чём угодно, в том числе, и о прошлом, зашкаливает за все привычные предыдущим поколениям масштабы. В этой ситуации достоверное научное знание (не только по истории, но и по другим дисциплинам) становится признаком интеллектуальной элитарности. И я исхожу из того, что «Историк» — элитарный продукт. Ведь элита — это не те люди, которые потребляют в разы больше, чем остальные. И даже не те, кто может похвастаться древностью рода, богатством или славой. Элита — те, кто стремится мыслить самостоятельно, кто опирается на достоверное знание, кто не останавливается в своём развитии и, что ещё немаловажно — кто действует не только ради собственного благополучия, но и в интересах людей, своей страны, кто является патриотом своей Родины. На таких читателей и рассчитан «Историк». Мы стараемся, чтобы им было интересно читать журнал, но при этом остаёмся в пространстве научного взгляда на прошлое, противостоим спекуляциям, фальсификациям, дилетантизму и просто невежеству, которого, к сожалению, немало на просторах Интернета, да и не только там. В этом смысле для нас очень важно осознавать, что у нас много единомышленников. Среди них, конечно, видное место занимает Российское историческое общество, которое стоит на тех же позициях. Для нас работа РИО — важный пример того, как достоверность и патриотизм могут успешно сочетаться в просветительной деятельности.

— Вместе с развитием цифровых технологий стремительно меняется и структура потребления информации — всё больше людей заменяют чтение книг и журналов Интернетом. Насколько много читателей «Историка» за последние годы перешли от классической печатной версии к онлайн-формату издания? На Ваш взгляд, существенна ли разница между этими двумя способами знакомства с содержанием журнала?

— Разница, конечно, есть. С самого начала — то есть, ещё в конце 2014-го — журнал задумывался как иллюстрированное издание, которое выходит на бумаге. Как вы понимаете, Интернет и соцсети уже тогда существовали, а «бумага» уже тогда стремительно выходила из моды. Несмотря на это, «Историк» состоялся именно в этом формате, который позволяет не в модном ныне телеграфном стиле, а в стиле классической журналистики знакомить читателя с научно-популярными лонгридами по истории, сопровождая их хорошими иллюстрациями и картами. Сегодня возможность читать качественный текст в хорошем полиграфическом исполнении — это своего рода привилегия. И мы такую привилегию нашим читателями предоставляем. Но при этом, разумеется, у нас есть сайт, и его несомненное преимущество, помимо прочего, состоит в том, что на нём собран весь наш архив. Это означает, что, задав в поисковик то или иное ключевое слово, вы получаете возможность познакомиться со всем массивом наших текстов, вышедших за 11 с половиной лет, на эту тему. И, конечно, сайт даёт возможность более оперативно реагировать на текущие события, чем ежемесячный журнал. У нас есть и аккаунты в соцсетях, что вполне соответствует современным тенденциям, но формат сообщений там, как я уже сказал, гораздо более лаконичный. В этом смысле, если вы хотите узнать больше и глубже об истории, обращайтесь к нашему журналу.

• Интервью