На память о прощании с Достоевским

В фондах Государственного архива Российской Федерации содержится немалое количество материалов, касающихся Фёдора Михайловича Достоевского. Едва ли не все эти документы в прошедшие десятилетия исследованы, введены в научный оборот и опубликованы.

Новые открытия на сей счёт представляются весьма проблематичными. То же относится и к имеющимся относительно немногочисленным фотографиям писателя. Между тем есть необходимость обратить внимание на одно из дел в большой (около 53 тыс. единиц) архивной коллекции фотопортретов лиц, проходивших по делам полицейских учреждений (ГА РФ. Ф. 1742. Оп. 4. Д. 1386). Это разорванное паспарту в формате «кабинет-портрет» с наклеенной на него фотографией — фотомонтажом: покойный Достоевский в гробу в окружении цветов и стихов, написанных и прочитанных на смерть писателя в дни его похорон.

Документ сохранился плохо. 140-летний снимок сильно выцвел и его отдельные части различимы с трудом. Помимо того, что он порван надвое, повреждена часть изображения.

— Фото в том же состоянии, в котором вы его видите, поступило в ЦГАОР (Центральный государственный архив Октябрьской революции — так тогда назывался ГА РФ) в послевоенное время, — сказала заведующая архивохранилищем государственных и общественных учреждений России XIX — начала ХХ веков Лариса Крячкова.

— Оно из Государственного музея революции СССР, который, как и все музейные и архивные учреждения, пережил неоднократно происходившие так называемые упорядочения фондов.

Версий две. Первая: паспарту с фотомонтажом изначально находилось среди материалов Департамента полиции, жандармского управления и прочих структур Министерства внутренних дел Российской империи. Полицейская фототека и документы сильно пострадали в дни Февральской революции, когда выпущенные из тюрем заключённые, главным образом уголовники, громили полицейские участки и жандармские учреждения. После Октября всё, что не сгорело в архивах полиции и охранки, испытало многочисленные ведомственные пертурбации, пока не оказалось в ЦГАОР.

Вторая версия: это раритет из фондов советского Общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев, существовавшего между 1921 и 1935 годами. Во второй половине 1930-х годов многие бывшие его члены подверглись репрессиям, а документальные материалы, в том числе личные архивы некоторых политкаторжан и участников революционного движения, оказались в Государственном музее революции. Возможно, вещь принадлежала кому-то из членов партий или организаций, привлекавшихся царской охранкой в основном по политическим делам (эсеров, социал-демократов, анархистов, членов националистических партий и организаций).

Фёдор Михайлович умер 9 февраля 1881 года на 60-м году жизни. За месяц до того при встрече с писателем Дмитрием Григоровичем Достоевский поделился предчувствием, что не переживёт зимы. 7 февраля в дом к больному приехала сестра Вера Михайловна, чтобы просить брата отказаться в пользу сестёр от своей доли рязанского имения, доставшейся ему по наследству от тётки по матери Александры Фёдоровны Куманиной. Достоевский этого не хотел. Всю жизнь нуждавшийся, писатель мечтал о маленьком имении, которое бы освободило детей от удручающей нищеты и сделало бы их, как он говорил, «почти некоторыми участниками в политической жизни Родины». Наконец избавившись от хронических и изнурявших его долгов и безденежья, принять такое предложение ему было непросто.

Неприятный и бурный разговор с сестрой вылился в ссору и завершился слезами, после чего у Достоевского пошла кровь горлом и, по мнению родных, стал толчком к обострению болезни.

Предчувствие смерти скоро оправдалось. Через два дня его состояние ухудшилось, и в тот же день Достоевский, постепенно слабея от потери крови, простился с близкими, исповедовался и причастился.


На фото: Анна Достоевская

Анна Григорьевна так описала этот последний день.


— Зажги свечу, Аня, и дай мне Евангелие!


Это Евангелие было подарено Фёдору Михайловичу в Тобольске (когда он ехал на каторгу) жёнами декабристов. Они упросили смотрителя острога позволить им видеться с приехавшими политическими преступниками, пробыли с ними час, «благословили их в новый путь, перекрестили и каждого оделили Евангелием — единственной книгой, позволенной в остроге». Фёдор Михайлович не расставался с этою святою книгою во все четыре года пребывания в каторжных работах. Впоследствии она всегда лежала у мужа на виду на его письменном столе, и он часто, задумав или сомневаясь в чём-либо, открывал наудачу это Евангелие и прочитывал то, что стояло на странице. И теперь Фёдор Михайлович пожелал проверить свои сомнения по Евангелию. Он сам открыл святую книгу и просил прочесть.


Открылось Евангелие от Матфея:


«Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надо креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить великую правду».


— Ты слышишь — «не удерживай». Значит, я умру, — сказал муж и закрыл книгу»...


Примерно за два часа до кончины, когда пришли дети, Фёдор Михайлович велел отдать Евангелие сыну Фёдору».

«То была истинно христианская кончина — смерть без боли и без стыда ... Он потерял сознание лишь в последний момент. Он видел приближение смерти, не боясь её»,

— вспоминала дочь Любовь Фёдоровна.


Часы показывали 8 часов 38 минут вечера. Была среда, 28 января (9 февраля по новому стилю). Доктора определили причину смерти — туберкулёз лёгких, хронический бронхит, в небольших размерах эмфизема лёгких.

Утром во всех петербургских газетах появилось сообщение о смерти Достоевского. В его дом в Кузнечном переулке устремилось множество людей, чтобы присутствовать на панихиде и похоронах.

«Уведомлённый о смерти Ф. М. Достоевского на другой день рано утром одним из приятелей последнего,

— сообщал журнал «Исторический вестник» (№ 3, 1881 г.),


— Крамской тотчас же отправился на квартиру покойного, устроил там подмостки и в несколько часов написал карандашом и тушью портрет, одно из лучших своих произведений. Сходство этого портрета поразительное».


Уже вечером портрет этот был выставлен на проходящем в те дни Пушкинском празднике в зале на Большой Морской. (Ныне портрет находится в Литературном музее ИРЛИ РАН — Пушкинском доме. — Прим.).

О работе Ивана Крамского рассказала и вдова писателя Анна Григорьевна. —

«Он по собственному желанию захотел нарисовать портрет с усопшего в натуральную величину и исполнил свою работу с громадным талантом. На этом портрете Фёдор Михайлович кажется не умершим, а лишь заснувшим, почти с улыбающимся и просветлённым лицом, как бы уже узнавшим неведомую никому тайну загробной жизни».


Слова вдовы писателя словно перекликаются с речью Достоевского о Пушкине, сказавшего, что великий поэт «умер в полном развитии своих сил и бесспорно унёс с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

Оригинал портрета Крамской просил вдову покойного принять от него, как «слабый дар за те часы наслаждения, которые доставляли художнику произведения Достоевского».

Кроме Крамского, было несколько художников и фотографов, рисовавших и снимавших с усопшего портреты для иллюстрированных изданий. Между тем, по некоторым воспоминаниям, попытки фотографов сделать портрет с покойного в маленькой комнате, при слабом свете, и притом, при необходимости, в профиль совершенно не удались.

Скорее всего, на рассматриваемом нами фотомонтаже изображение Достоевского в гробу в окружении цветов и венков было сделано уже при панихиде в церкви Святого духа в Александро-Невской лавре.

Никогда Кузнечный переулок не видел такого многолюдства, как в те дни. Квартира эта сделалась общественным достоянием, и с утра и до поздней ночи двери её не закрывались.

«Вблизи гроба стояла девочка, дочь покойного, и раздавала цветы и листья со всё прибывавших венков, и это чрезвычайно трогало приходивших проститься с прахом человека, умевшего так тонко и с такой “проникновенной” любовью изображать детскую душу»,

— оставил свои впечатления о посещении квартиры покойного
знаменитый юрист Анатолий Кони.


Литераторы, друзья Достоевского, образовали комитет распорядителей похорон во главе с Дмитрием Григоровичем, который принял на себя все похоронные хлопоты, освободив от них вдову Анну Григорьевну.

О кончине писателя немедленно доложили царю Александру II и наследнику Александру Александровичу, который вместе с супругой цесаревной Марией Фёдоровной знал и почитал Достоевского. На похоронах русского писателя заметили члена императорской фамилии — великого князя Дмитрия Константиновича.

Об этом вспоминала вдова покойного:

«На одной из панихид присутствовал юный тогда великий князь Дмитрий Константинович со своим воспитателем, что приятно поразило присутствовавших».


«Очень и очень сожалею о смерти бедного Достоевского, — отметил в своём дневнике обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев.


— Это большая потеря и положительно никто его не заменит. Граф Лорис-Меликов уже докладывал сегодня государю (Александру II. — Прим.) об этом и просил разрешения материально помочь семейству Достоевского».


О том свидетельствует и письмо Победоносцева, написанное цесаревичу спустя несколько дней после похорон Фёдора Михайловича:


«Вы знали и ценили покойного Достоевского по его сочинениям, которые останутся навсегда памятником великого русского таланта. Смерть его — большая потеря и для России. В среде литераторов он едва ли не один был горячим проповедником основных начал веры, народности, любви к отечеству. Несчастное наше юношество, блуждающие как овцы без пастыря, к нему питало доверие, и действие его было весьма велико и благодетельно. Многие несчастные молодые люди обращались к нему как к духовнику, словесно и письменно. Теперь некому заменить его».


На фото: Константин Победоносцев


По распоряжению правительства, на погребение писателя была выделена большая сумма. Вдове и детям Достоевского назначили пенсию в две тысячи рублей, и, наконец, у церковных властей, не решавшихся взять на себя ответственность, было получено разрешение на захоронение в Свято-Троицкой Александро-Невской лавре.

Слух о реакции императорского двора мгновенно разошёлся по Петербургу. В парадном мундире явился министр народного просвещения Андрей Сабуров, окружённый другими чиновниками. Великие князья, масса иных высокопоставленных лиц, возможно, никогда ничего не читавших у Достоевского, тоже приезжали поклониться праху мыслителя, и тут же, возле гроба, смешивались с разношёрстной толпой многочисленных простых смертных.

Все почитатели Фёдора Михайловича, приходившие поклониться его праху, получали на память листки книжного формата, на которых в чёрной траурной рамке было воспроизведено факсимиле писателя: «Фёдор Достоевский».


На фото: Факсимиле писателя

1 февраля ещё до выноса тела, когда все участники процессии заняли свои места, траурный кортеж растянулся до полутора километров. Примерно в четверть двенадцатого Достоевского вынесли в дубовом гробу, обвитом гирляндами из еловых ветвей. Скорбную ношу подняли родные Фёдора Михайловича и некоторые литераторы, среди которых были петрашевцы Алексей Плещеев и Александр Пальм.

«Венки поднялись, толпа заколыхалась, и через две-три минуты процессия тронулась. На колокольне Владимирской церкви загудел колокол, и почти вслед за первым ударом рядом с нами раздалось торжественное “Святый Боже”: пел университетский хор, подкреплённый десятками голосов из окружающей, движущейся толпы»,

— записал свои впечатления очевидец.



Вознесённый на трёх шестах, раскачивался громадный венок, привлёкший общее любопытство. По нему вилась надпись из белых иммортелей:

«От студентов СПб. университета». На одних лентах значилось просто: «Ф. М. Достоевскому», на других были воспроизведены названия произведений: «Униженные и оскорблённые», «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы». Венок от Москвы гласил: «Великому Учителю — из сердца России». Славянское благотворительное общество написало: «Русскому человеку»… Был даже обративший на себя внимание венок от Главного тюремного управления…

Катафалк, покрытый малиновым бархатом и украшенный страусовыми перьями, ехал пустым. За гробом, который несли на руках, шли родственники, друзья и далее многотысячная толпа, молча и благоговейно прощавшаяся с писателем. Особенно многочисленными были группы петербургских студентов и гимназистов. Учебные заведения прерывали занятия, жители высыпали на улицы и часами пробивались к месту прощания — весь Невский проспект был заполнен людьми, которые шли за гробом. Тротуары, окна, балконы были покрыты зрителями. На остановленных вагонах конки вверху происходила давка.

Философ и литературный критик Николай Страхов говорил, что похороны Достоевского были «масштабнейшим явлением», и приводил следующие цифры:

«В погребальной процессии, при выносе тела писателя из квартиры в церковь Сошествия Святого духа в Александро-Невской лавре, насчитывалось 67 венков. То есть 67 различных учреждений и обществ пожелали почтить память Фёдора Михайловича. Пели 15 хоров певчих, а это значит, что 15 различных организаций и ведомств решили участвовать в похоронах писателя. Удивительно, что всё это обширное шествие образовалось молниеносно, без приготовлений, так как смерть Достоевского стала для всех неожиданностью».


«Главная масса провожавших,

— отметил Страхов,


— состояла из разнообразнейших классов публики, и очень было заметно множество молодых людей, мужчин и женщин. Характер самой процессии был удивительно ясен. Она была несколько беспорядочна вследствие поспешности, с которою собралась, но без всякой тени волнения, без признаков того возбуждения, которое обнаруживается, когда толпа делает демонстрацию. Это была настоящая похоронная процессия. И такой же спокойный, чистый, грустный характер имели все обряды погребения и те речи, которые были сказаны в церкви и на могиле».


Достоевского оплакивали самые разные по своим политическим воззрениям люди. Торжественность погребального шествия, безусловно, привлекла массу людей, в том числе из тех, кто равнодушно относился к литературе. По справедливому замечанию современников, таким образом, возвышенные идеи писателя получили значительно большее распространение и надлежащую, достойную его таланта, оценку Фёдора Михайловича. Так, на третий день после кончины вышел в свет «Дневник писателя» и в тот же день был весь распродан. На другой день появилось его второе издание — с траурной рамкой вокруг первой страницы.

Свидетели разнятся в оценках, сколько было провожающих: от десяти до пятидесяти тысяч. Важно, что до того времени в России ещё никогда не бывало подобных похорон. Участники их попросту не могли остаться без внимания полиции и прочих учреждений, призванных обеспечивать покой и порядок в государстве.

Эта забота была прерогативой министра внутренних дел и шефа жандармов графа Михаила Тариэловича Лорис-Меликова. Снискавший популярность как герой Крымской и русско-турецкой войн и проявивший свои незаурядные административные достоинства в Поволжье и на посту Харьковского генерал-губернатора, Лорис-Меликов к тому же возглавлял III Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

В том же 1880 году ему, наделённому очень широкими полномочиями, поручили созданную т. н. Верховную распорядительную комиссию по охране государственного порядка и общественного спокойствия, в ведении которой находились надзор за политическими следствиями по всей стране. И он же предложил упразднить III Отделение, снискавшее ненависть самых разных слоёв общества, а также лишить самостоятельности Отдельный корпус жандармов, и передать все их дела и функции во вновь учреждённый Департамент полиции при Министерстве внутренних дел. Объединение усилий всех карательных органов преследовало цель быстрого и жёсткого подавления революционного движения.

Свою важнейшую задачу Лорис-Меликов усматривал, с одной стороны, в усилении репрессий по отношению к революционерам, для чего счёл необходимым объединить полицейские и судебные органы, сделать закрытыми слушания по политическим делам. За 16 месяцев его правления в России прошло 32 политических судебных процесса и было вынесено 18 смертных приговоров.



На фото: Лорис-Меликов

С другой стороны, как ни парадоксально, назначение графа в целом было позитивно встречено в обществе. Несмотря на политику усиления репрессий, Лорис-Меликов, оставаясь шефом Отдельного корпуса жандармов, заметно облегчил участь политически «неблагонадёжных лиц», счёл необходимым пересмотреть существующую организацию политической ссылки и надзора. Он ясно сознавал, что из-за всеобщего недовольства и ожидания общественных перемен в стране одними полицейскими мерами ситуацию не преломить. Он принимал самые жёсткие меры в отношении тех, чья вина была доказана безоговорочно, но не арестовывал всех подряд по малейшему подозрению, как это делали до него. За справедливость и непредвзятость его уважали даже в революционных кругах. Лорис-Меликов уволил целый ряд наиболее одиозных деятелей, раздражавших общество. Заметно в этот период смягчилась цензура, многие из ранее репрессированных были освобождены из ссылки.

Достаточно сказать, что, учитывая отношение к нему населения, радикальное крыло народовольцев не включило его в список сановников, которым вынесли смертные приговоры.

В борьбе с пропагандой свержения монархии и с терроризмом народовольцев Лорис-Меликов исповедовал идею, что «для предотвращения или раскрытия преступной горсти людей не должно стеснять мирных граждан». Его политика апеллирования к общественному мнению после очередной, пятой по счёту и провальной, попытки покушения на царя в 1880 году получила в либеральной печати полуироническое наименование «диктатуры сердца», а его самого называли иногда «диктатором сердца».

Вопреки расчётам и ожиданиям охранителей и сторонников ужесточения карательных мер, среди которых были наследник царя Александр Александрович и его наставник Константин Победоносцев, Лорис-Меликов стал проводить более сложную и гибкую политику, не ограничивающуюся преследованием революционеров. В нём прежде всего видели либерала, а в его деятельности — начало либеральной политики государства.

«Сила не в силе, сила в любви, — таков девиз графа Лорис-Меликова…

— утверждала одна из либеральных газет.


— Он любит и знает Россию — знает, что для её блага, для самой её жизни необходимо полное искоренение без остатка тех пагубных учений и злодейских покушений, которые остановили рост родины и сделали её жизнь невыносимо тяжёлою. Любя Россию, он вырвет зло с корнем и оправдает великое доверие государя».


Достоевский относился к «диктатуре сердца» и собственно к графу весьма положительно.

«Сохрани бог, если повернут на старую дорогу. Да вы скажите мне… хорошими ли людьми окружит себя Лорис, хороших ли людей пошлёт он в провинции? Ведь это ужасно важно… Да знает ли он, отчего всё это происходит, твёрдо ли знает он причины? Ведь у нас все злодеев хотят видеть… Я ему желаю всякого добра, всякого успеха»,

— говорил писатель,


определённо возлагавший на Лорис-Меликова надежды в переустройстве государственного строя.

Популярности министра очень поспособствовало распространение слуха о подготовке им плана «великих реформ», привлечения общественности к законотворчеству путём созыва представительного органа с законосовещательными полномочиями. На деле планы эти представляли робкую и непоследовательную попытку несколько обновить монархический строй России, придать ему более респектабельный вид, и тем самым разрядить напряжённую обстановку в обществе, изолировать крайние элементы, приручить либеральную интеллигенцию незначительными уступками, ограничившись в основном мало значившими обращениями и неопределёнными посулами.


Александр III

Понимая невозможность бороться с ними без поддержки общества, он призывал учитывать назревшие общественные потребности и по мере возможности удовлетворять их. Получивший название «конституция», его план был представлен Александру II и был предварительно одобрен буквально за несколько дней до гибели императора. На 4 марта 1881 года было назначено заседание правительства, которое приняло бы проект министра внутренних дел. Но, как известно, 1 марта «Народная воля» организовала новое, на этот раз успешное покушение на царя. Взошедший на престол наследник, государь Александр III признал проект Лорис-Меликова «преступным»:

«Слава богу, этот преступный и спешный шаг к Конституции не был сделан и весь этот фантастический проект был отвергнут в Совете Министров весьма незначительным меньшинством».


Министра внутренних дел ждали скорая отставка и опала.

«Взрощенный на иных началах, я не мог зачумиться их болезнью»,

— выразился Лорис-Меликов.

Естественно, резко изменившиеся после тяжёлой каторги и ссылки взгляды Достоевского, нашедшие отражение в творчестве, не могли не сказаться на отношении царской власти к великому русскому писателю, всё свидетельствовало о чрезвычайном уважении к нему и столь же взаимного отношения Достоевского к монархии.

В книге своих воспоминаний Анна Григорьевна Достоевская даёт понять, что писатель не пережил бы покушения на государя-императора.

«Слова Евангелия, открывшиеся Фёдору Михайловичу в день его смерти, имели глубокий смысл и значение в нашей жизни. Возможно, что муж мой и мог бы оправиться на некоторое время, но его выздоровление было бы непродолжительно: известие о злодействе 1 марта, несомненно, сильно потрясло бы Фёдора Михайловича, боготворившего царя — освободителя крестьян; едва зажившая артерия вновь порвалась бы, и он бы скончался».


Мудрость мыслителя, признавшего народ «главным корнем» жизни, а крестьянский вопрос — самым насущным и самым грозным, у Достоевского причудливо сочеталась с наивной верой в царя…

В толпе провожающих постоянно цитировали высказывания писателя, читались стихи, порой звучали совсем радикальные призывы и лозунги.

Присутствовавшая на похоронах писательница-мемуаристка Екатерина Леткова-Султанова вспоминала:

«Одну минуту на Владимирской площади произошёл какой-то переполох. Прискакали жандармы, кого-то окружили, что-то отобрали. Молодёжь сейчас же потушила этот шум и безмолвно отдала арестантские кандалы, которые хотела нести за Достоевским и тем отдать ему долг как пострадавшему за политические убеждения».


Говорят также, что петербургские женские курсы хотели вместо венков нести на подушках цепи, в память того, что Достоевский когда-то был закован в кандалы.

«Полиция,

— отмечала газета “С.-Петербургские ведомости”,


— была совершенно не приготовлена к такому стечению народа, и, сравнительно, она отсутствовала, а между тем, какой был везде и во всём порядок, какая чинность!»


Полиция действительно «не была приготовлена»: прежде всего, потому, что никто не предвидел, какого размаха достигнет эта погребальная манифестация.


Однако министр внутренних дел и шеф жандармов не был беспечным человеком. Никак не собираясь сдерживать огромное шествие, у него тем не менее справедливо имелись опасения возникновения эксцессов, которые могли бы иметь далеко идущие последствия. Лорис-Меликов счёл необходимым «случайно» устроить на Казачьем плацу, рядом с Александро-Невской лаврой «ученье казачьим войскам,— и они были всё время в боевой готовности».

Процессию изобразил художник Василий Порфирьев (1853 — нач. ХХ в.), сотрудничавший с юмористическим литературно-художественным журналом «Осколки», как раз начавшим издаваться в начале 1881 года. Порфирьев был первый, кто иллюстрировал Достоевского, в частности роман «Преступление и наказание». Опубликованный в февральском выпуске журнала за 1881 год, рисунок к этому произведению был связан с известием о смерти Достоевского, хотя публикация его планировалась ещё при жизни писателя. По мнению Достоевского, представленный эскиз к роману был «весьма не дурён». Очевидно, писатель сразу оценил читательскую проницательность и мастерство рисовальщика. И вот теперь Порфирьеву было суждено запечатлеть последний земной путь писателя. Рисунок этот ныне стал хрестоматийным. К сожалению, о судьбе графика и живописца, рисовавшего также карикатуры, сведений почти не сохранилось.

Только в четвёртом часу дня процессия дошла до ворот Свято-Троицкой Александро-Невской лавры, и в ворота были впущены только люди, нёсшие венки, и представители разных учреждений. Из-за позднего времени и наступивших сумерек отпевание и погребение перенесли на следующий день.

В церковь, где отпевали Достоевского, попасть было невозможно.

«Церковь Св. Духа была удивительно красива во время заупокойной обедни,

— вспоминал Николай Страхов.


— Не только гроб, стоявший на высоком катафалке, был покрыт цветами и венками, но огромные венки подымались ещё со всех сторон по сторонам и даже по стенам и давали всему храму особенный вид, необыкновенно прекрасный. Теснота была большая, но, несмотря на то, тишина была вполне благоговейная».


Служба и отпевание продолжались очень долго. В церкви было сказано несколько речей. Приходили молиться интеллигенты, разночинцы, студенты, дамы, священники, офицеры.

Когда начали выносить, гроб пришлось передавать буквально по головам. То есть гроб двигался, а люди стояли. Аллеи были запружены, люди взбирались на памятники и деревья, цеплялись за решётки. Каменная ограда, отделяющая старое Тихвинское кладбище — всё было усеяно пришедшими отдать последний долг писателю. Распоряжавшийся прощанием Дмитрий Григорович просил студентов очистить путь к могиле, расположенной рядом с захоронениями Николая Карамзина и Василия Жуковского, где также стояла толпа.

Русский народоволец Иван Попов рассказывал:

«Мы с трудом это сделали и выстроили венки и хоругви шпалерами по обеим сторонам прохода. Многочисленное духовенство, александро-невские певчие и монахи проследовали к могиле, куда нам пробраться было уже невозможно. Речей я не слышал, но, взобравшись на дерево, видел ораторов».


Первым выступил драматург, поэт и романист Александр Пальм, петрашевец. Он вспомнил о молодых годах Достоевского, об аресте писателя, обряде казни, каторге, о его трудной жизни, сказал о том, что всё это ускорило гибель писателя. В других речах упоминаний об этом уже не было — видимо, чтобы не обострять ситуацию, друзьями сразу же были внесены коррективы в тексты выступлений. Выступавшие говорили лишь об огромном таланте Достоевского, о том, что он своим творчеством внёс великий вклад в русскую культуру.

Публика накрыла принесёнными венками гроб почти до верхней части могилы. Остальные венки разрывались на части, и присутствовавшие уносили листочки и цветки на память.


Говорилось много стихотворений, посвящённых памяти Фёдора Михайловича. Некоторые из них, а также высказывания ораторов, процитированы на сохранившемся в архиве фотомонтаже.

«Разошлись от могилы, — продолжает свой рассказ Иван Попов, — когда уже были зажжены фонари. Навстречу нам попадались группы людей, которые после службы шли отдать последний долг писателю. Это поклонение памяти Достоевского продолжалось вплоть до 1 марта».


Похороны в силу своей исключительности для России, жившей в разочаровании от половинчатых реформ Александра II, получили огромный общественный резонанс и энергично обсуждались в среде либеральной интеллигенции и студенчества. Скорбная, почти торжественная сторона проводов Достоевского, участие в них сановных лиц, внимательных людей не обманула, они справедливо увидели в событии провозвестника грядущих больших перемен в России.

Похороны обратили на себя внимание и иностранных посольств в Петербурге. Посол Франции генерал Антуан Эжен Альфред Шанзи сообщал:

«Русское общество находится под глубоким впечатлением от события, на первый взгляд, лишённого политического значения, но которое тем не менее беспокоит руководителей этой страны как свидетельство новых веяний в России… Значительное большинство участников этой молчаливой манифестации собрались, чтобы почтить память скорее бывшего политического каторжанина, нежели писателя».


Поведение министра внутренних дел графа Лорис-Меликова в этих обстоятельствах было, по мнению Шанзи, предельно разумным. Он не поддался давлению тех, кто настаивал на запрещении манифестации, так как понимал необходимость дать выход искренним чувствам части молодёжи, и не вывел на улицы полицию и солдат. Больше того, Лорис-Меликов постарался придать манифестации полуофициальный характер.

«Мои наблюдения последнего времени,

— докладывал дипломат,

— приводят к выводу о нравственном беспокойстве, всё шире охватывающем молодёжь этой страны… что является питательной средой для подрывных элементов...


Один непреложный вывод со всей очевидностью проистекает из последнего события,

— подчеркнул Шанзи.


— Сила идей и новые классы, хотя пока и недостаточно оформившиеся, но уже очень уверенные в своих силах, утверждаются в своём праве выходить на улицы, наряду с официальными шествиями».


Генерал-посол проиллюстрировал эту мысль сравнением проводов Достоевского с прошедшими похоронами видного царского сановника и дипломата, тайного советника барона Андрея Фёдоровича Будберга:


«В тот же день и в тот же час высшие сановники империи отдавали последние почести барону Будбергу, бывшему послу в Париже. Одна газета осмелилась подчеркнуть очевидный контраст, поместив на своих страницах вызывающее утверждение, явно адресованное властям: “Покажите, если сможете, гроб одного из ваших, который сопровождало бы столько людей, сколько провожали тело Достоевского”».


Уже в день погребения на углу против Александро-Невской лавры кто-то продавал по полтиннику маленькие пятикопеечные портреты писателя на визитном паспарту, ранее сделанные и распространявшиеся в Петербурге модной тогда фотографической фирмой «Везенберг и Ко».

В Петербурге к началу 1880-х годов насчитывалось примерно три десятка фотографических заведений. Похоже, откликаясь на потребности общества, по примеру везенбергского фотоателье некоего Б. Ф. Ясевича на Васильевском острове, вскоре после прощания с писателем сделало фотомонтаж в формате «кабинет-портрет» — 135 х 220 мм, а заодно и увидело в том определённый коммерческий интерес в его распространении на память о событии. Такая наклеенная на картон фотография, как правило в рамке, ставилась на стол или каминную полку.

Внизу на паспарту стоял штамп с выходными данными ателье. Дело в том, что закон о печати от 6 апреля 1865 года требовал «объявить с подписками всем содержателям фотографических заведений, чтобы они, под опасением ответственности по закону, не выпускали бы из своих заведений произведений светописи без обозначения фирмы фотографии, и, во-вторых, чтобы снимки с картин и эстампов печатали не иначе как с цензурного дозволения». Наиболее ходовыми были два небольших формата паспарту — визитный и кабинетный. На их полях или на обороте указывалось происхождение снимка. Для надзора в каждом фотоателье ввели альбомы или прошнурованные книги, в которые вставлялись по одному экземпляру всех исполняемых работ. Мера эта, полагали авторы закона, «может оказаться полезною для полиции при разыскании некоторых подозрительных лиц».

Можно предположить, что в архивной коллекции фотопортретов лиц, проходящих по делам полицейских учреждений, снимок появился отнюдь не случайно. Прощание с Достоевским, несмотря на известную благопристойность события, похожего на национальный траур, как бы обострило настроения в российском обществе. Как верно подметил в своей депеше французский посол, в траурной манифестации симпатий было больше к бывшему политкаторжанину, и свидетельствовало о новых веяниях в жизни страны, о «нравственном беспокойстве» молодого поколения.

От цареубийства смерть Достоевского отделяла меньше месяца. Социальная напряжённость в стране, растущее недовольство крестьян и рабочих, недружественное внешнее окружение государства заставили нового молодого царя опасаться закончить как отец и взять жёсткий курс на возвращение к абсолютной монархии, усиление русификации. По высочайшему манифесту от 29 апреля 1881 года самодержавный строй провозглашался в Российской империи незыблемым.

По своему служебному долгу сотрудники политического сыска не видеть того не могли. Они просто были обязаны собирать материалы, так или иначе несущие хотя бы тень оппозиционности или свидетельствующие о нелояльности каких-либо фигурантов, способных проявить себя враждебными самодержавию и государственному порядку. Нет сомнения, что многие молодые участники похорон писателя в последующие годы оказались членами разных политических партий, познали тюрьмы и ссылки, участвовали в социальных потрясениях России на рубеже столетий, пережили сомнения и разочарования, разошлись по противоположным сторонам идеологических баррикад.

С другой стороны, совсем не исключено, что «кабинет-портрет» с фотографией, это памятный знак из личного архива почитателя писателя, — возможно, кого-нибудь из участников революционного движения, бывшего свидетелем похорон, ставших событием в жизни России. При всём том надо видеть и вероятность того, что фотомонтаж пережил некую драматическую коллизию, поскольку был грубо разорван надвое, но всё-таки не был уничтожен. Что же было на самом деле, мы уже никогда не узнаем.

Спустя два года, в 1883 году, на могиле великого русского писателя был установлен надгробный памятник, выполненный по проекту архитектора Хрисанфа Васильева и скульптора Николая Лаверецкого. В эпитафии приведены слова, указанные в качестве эпиграфа к последнему крупному произведению Достоевского «Братья Карамазовы», сосредоточившего все его итоговые размышления о человеке и о мире. Надпись на камне сделана на церковнославянском языке. Слова Иисуса Христа из Евангелия от Иоанна (глава 12, стих 24) в русском синодальном переводе звучат так:

«Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». Святитель Тихон Задонский, оказавший огромное влияние на творчество Достоевского и в ком писатель видел выражение «реальной русской души», истолковывал библейское изречение как пример того, что «тела наши, хотя умирают и погребаются, однако Божией силой в своё время опять оживут и облекутся в одежду бессмертия. О чём апостол так проповедует: Сеется в тлении, восстаёт в нетлении; сеется в уничижении, восстаёт в славе; сеется в немощи, восстаёт в силе; сеется тело душевное, восстаёт тело духовное. И так стой, утверждайся в вере, чая воскресения мёртвых и жизни будущего века».


Его ещё при жизни называли русским пророком. Действительно, из всех знаменитых писателей Достоевский ближе всех подходил к пророческому облику. Но по-настоящему всемирная слава к Фёдору Михайловичу, назвавшему себя «дитём века, дитём неверия и сомнения», пришла уже после смерти. Его преждевременный уход 9 февраля 1881 года стал символическим рубежом в оценке места русского писателя и мыслителя в мировой культуре.

Текст: Вячеслав Тарбеев,
советник директора Государственного архива Российской Федерации

ВЕРСИЯ ДЛЯ СЛАБОВИДЯЩИХ

Мы в соцсетях

Экскурсии по Дому РИО приостановлены в связи с ремонтными работами

КНИГИ

logo.edac595dbigsmall.png

Новости Региональных отделений

Всероссийская конференция «Забайкалье в отечественной военной истории»

Всероссийская конференция «Забайкалье в отечественной военной истории»

В Чите прошла большая всероссийская (с международным участием) научно-практическая конференция по военной истории, посвященная присвоению городу Чите Почётного звания Российской Федерации «Город трудовой доблести».

 

Тула – и фронт, и тыл: подвиг народа в Великой Отечественной войне

Тула – и фронт, и тыл: подвиг народа в Великой Отечественной войне

В Тульском государственном педагогическом университете им. Л.Н. Толстого в режиме видеоконференцсвязи состоялась Всероссийская научная конференция с международным участием «Тула – и фронт, и тыл: подвиг народа в Великой Отечественной войне», посвященная 80-летию начала Великой Отечественной войны и героической обороны города в 1941 году.

 

Александр Невский: подвиг во имя будущего. К 800-летию святого благоверного князя

Александр Невский: подвиг во имя будущего. К 800-летию святого благоверного князя

17 и 18 ноября при поддержке отделения Российского исторического общества в Липецкой области состоялись, под руководством профессора кафедры отечественной и всеобщей истории В.В.Фомина, два заседания исторического клуба «КЛИО», посвященные 800-летию со дня рождения выдающегося русского полководца и государственного деятеля, являющегося для нас – его потомков – примером ярчайшего проявления чувства патриотизма.

Цех историков

Идея ссоры славянских народов была рождена в нацистской Германии

rosenberg4732848.jpg

9 мая наша страна будет отмечать очередную годовщину Победы в Великой Отечественной войне. Сейчас это невозможно себе представить, но этот день мог войти в историю благодаря совсем другому, печальному для России поводу. 

 

Имидженерия русской революции: Октябрь 1917 года в советском игровом кино

91256398263978569283658962351.jpg

Продолжая рассказ о Международной научной конференции «Великая российская революция: сто лет изучения», проведённой Институтом российской истории РАН совместно с Российским историческим обществом, Федеральным архивным агентством, Государственным историческим музеем и при поддержке фонда «История Отечества» 9–11 октября 2017 года.

 

Лучший памятник Евфимию Васильевичу Путятину

98561162895619825681258612895612852.jpg

За что Евфимию Васильевичу Путятину был пожалован титул графа и почему на его гербе изображён щит, который поддерживает справа русский офицер с флагом чрезвычайного посольства, а слева – японский солдат? Об этом рассказывает ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН кандидат исторических наук Нелли Лещенко.

Трибуна

Мировая война, европейская культура, русский бунт: к переосмыслению событий 1917 года

Нынешняя историографическая ситуация применительно к проблемам истории революции 1917 г. не кажется мне оптимистичной. Тем не менее, хотелось бы обратить внимание на заметную подвижку: революция непосредственно связывается с Первой мировой войной – сказалось соседство 100-летних коммемораций. Конечно, могут сказать, что эта мысль отнюдь не новая: еще В.И.Ленин указывал на эту связь, хотя и в особом контексте.

 

«Новый взгляд на 1917 год. Международный проект «Великая война и революция России»

Давид СХИММЕЛЬПЭННИНК ван дер ОЙЕ, профессор Университета Брока (Канада) представил сообщение «Новый взгляд на 1917 год. Международный проект «Великая война и революция России». Его рассказ о масштабной научно-издательской программе свидетельствует о непреходящем интересе в международном историческом сообществе к революционной эпохе в России.

 

«Февральская революция: новая концепция японских историков»

Профессор Токийского университета Харуки Вада, признанный мэтр, а точнее, сенсэй японской русистики, в докладе «Февральская революция: новая концепция японских историков» поделился своим взглядом на революционные события вековой давности, отметив вклад в развитие новых трактовок этой проблематики со стороны таких японских исследователей, как Норие ИСИИ и Ёсиро ИКЕДА.

Monographic

Contradictio in adjecto: буржуазные ценности советской торговли 1950-1960-х гг.

982365892638956892638956293852.jpg

Становление современного (городского) образа жизни неразрывно было связано с изменением потребительской сферы. В доиндустриальную эпоху население полностью зависело от рынков, с их шумом, грязью, нищими. В эру развития промышленности, массовой коммуникации торговая отрасль становилась, по выражению доктора экономических наук В.В. Радаева, более технологичной.

 

Росархив представил уникальный интернет-проект «Крым в истории России»

Krim-portal1.jpg

Сегодня, 12 марта 2019 года, Федеральное архивное агентство представило интернет-проект «Крым в истории России» ( http://krym.rusarchives.ru/ ).

Проект предоставляет всем желающим возможность работать с архивными документами за период начиная от крещения князя Владимира до вхождения Республики Крым и города Севастополя в состав Российской Федерации в марте 2014 года.

 

Жалобные книги советских предприятий торговли и общественного питания

23985982365896293856293865982632.jpg

Стратегия обращений советских граждан по поводу защиты своих потребительских прав представляет серьезный научный интерес. Социолог Е.А. Богданова считает, что осознание (легитимация) отношений между контрагентами по поводу потребления, как социальной проблемы, началось в СССР с начала 1970-х гг. и явилось следствием органической либерализации 1960-х [Богданова, 2002, с. 46].

Прокрутить наверх