В секретном архиве III Отделения Его Императорского Величества Канцелярии хранятся два документа, касающиеся личности известного русского художника-баталиста и писателя Николая Николаевича Каразина. В агентурных донесениях он характеризовался как «направления либерального» — определением несколько неожиданным для биографии убеждённого патриота России. Либералом Каразин никогда не был.

Каразин вошёл в русскую культуру, прежде всего, как один из незаурядных живописцев, воссоздавших сложную историю движения России в Центральную Азию во второй половине XIX века, завоевания Ташкента, Бухарского эмирата, Кокандского и Хивинского ханств. Каразин оставил после себя целую серию живописных батальных полотен и картин тогдашнего туркестанского быта. В своих воспоминаниях он признавался:

«Этот совершенно неизвестный тогда мир и его изучение было постоянной моей мечтой»…

Целая плеяда талантливых авторов создавала полотна на этом поприще, и среди них Николай Каразин не остался в тени. Но если имя Василия Васильевича Верещагина обрело мировую известность, Николай Николаевич Каразин знаменит куда меньше, хотя был не менее талантливым художником.

На пути в Туркестан

Художником он стал не сразу. Внук основателя Харьковского университета и сын дворянина, потомственного военного, он тоже должен был получить военное образование и поступил во 2-й Московский кадетский корпус. После окончания учёбы в чине подпоручика участвовал в подавлении польского мятежа 1863–1864 годов, за что получил орден Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

Военная карьера не прельщала молодого офицера. С детства он отличался склонностью к рисованию и эту страсть сохранил на всю жизнь. В звании штабс-капитана 23-летний Каразин уходит из армии и подаёт бумаги в Императорскую академию художеств, выдерживает экзамен и определяется вольноприходящим учеником у академика Богдана Виллевальде.

Мэтр был последователем романтического академизма, но, главное, считался едва ли не первым баталистом рубежа николаевской и пореформенной эпох. Профессор прославился впечатляющими по размеру полотнами, изображающими сражения Русской армии в Заграничном походе 1813–1814 годов и долгое время украшавшими Александровский зал Зимнего дворца. Отличный знаток военного строя, Виллевальде преуспел там, где изображались парады и манёвры. Император Николай I, который очень любил батальную живопись, лично приезжал к художнику, давал ему советы относительно военной формы и построения войск. Монаршее внимание поднимало престиж Виллевальде, но, с другой стороны, не делало его терпимым к творческим поискам своих учеников.

Но и характер у Каразина тоже был не подарок. После польской кампании у него хватало впечатлений и переживаний от увиденного. Через два года начинающий живописец за дерзость к учителям был вынужден покинуть академию.

С этого времени жизнь прочно определила его судьбу художника с русской воинской славой. Расставшись с академией, Николай вернулся в армию и с погонами поручика 5-го Туркестанского линейного батальона направился в только что завоёванный Туркестанский край, где было образовано генерал-губернаторство. Туркестан и предопределил ему знакомство и даже дружбу с многими людьми, которые, так же, как и сам Каразин, в разной степени вошли в историю России позапрошлого века.

«Второй Суворов»

Туркестан к 1867 году, когда туда приехал Каразин, находился в очень сложной военно-политической ситуации. Цивилизационный разрыв в самый активный период европейских колониальных экспансий здесь был более чем очевиден. Время в крае как будто застряло в Средневековье. Именно освобождение пленников в ханствах было одной из причин российского движения в Среднюю Азию. Фридрих Энгельс в письме Карлу Марксу так описывал продвижение России:

«Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку… господство России играет цивилизаторскую роль для Чёрного и Каспийского морей и Центральной Азии, для башкир и татар».

Деспотия, междоусобицы, рабство — и гигантские пространства, к которым ещё только-только пытались дотянуться державы, делившие мир, в том числе Россия. Вновь созданное генерал-губернаторство всё ещё окружали архаичные и далеко не дружественные ханства, поощряемые Англией, которая в России усматривала угрозу своим владениям к югу от Аму-Дарьи и, прежде всего, жемчужине британской короны — Индии. Если тогдашние отношения с Хивой и Бухарой можно было с большой натяжкой назвать относительно терпимыми, то с Кокандом они были откровенно враждебными.

Первым главой покорённого края стал генерал-лейтенант Михаил Черняев. Ещё в 1861 году перед ним, молодым и амбициозным полковником, была поставлена задача захватить «ничейную землю» — огромную территорию между Оренбургской и Сибирской укреплёнными линиями, периодически подвергавшуюся набегам кочевников, с чем он успешно справился. Считавшиеся неприступными твердынями Кокандского ханства Аулие-Ата и Чимкент русские захватили на удивление легко. Захват Ташкента — последней крепости — в задачи командира отряда не входил, и Петербург просил Черняева «не увлекаться», поскольку сильно осложнилась обстановка в отношениях с англичанами. Но удача сопутствовала смелому и честолюбивому офицеру, да и император Александр II, желавший скорее покончить с унижением России после Крымской войны, поддержал смелого командира. В 1864 году Черняев стал генерал-майором, получил орден Святого Георгия 3-й степени, минуя 4-ю, — как когда-то так был награждён только Александр Суворов.

На волне успеха русские подошли к Ташкенту, но блокировать 100-тысячный город, окружённый 24-километровой стеной, отрядом менее чем в две тысячи человек было очень проблематично. Гарнизон его составлял около 30 тысяч человек при 63 пушках, большей частью вполне современных. Из военного министерства пришёл категоричный приказ с запретом «отваживаться на штурм ввиду недостаточности находящихся в его распоряжении войск». Однако Черняев уходить не собирался. Во время штурма сам Михаил Григорьевич предпочитал находиться в самой гуще сражающихся. После первой неудачной попытки Ташкент всё-таки был взят, причём с минимальными потерями — 25 погибших солдат и офицеров, 114 раненых и контуженых. Генералу тогда преподнесли 12 символических золотых ключей от разных ворот города. Овладение Ташкентом дало России своего рода ключ к завоеванию всей Центральной Азии.

Результат, полученный вопреки указаниям из Петербурга, в столице произвёл буквально фурор: Черняева называли не иначе, как «вторым Суворовым», и назначили военным губернатором созданной Туркестанской области. Александр наградил Черняева золотой саблей с бриллиантами. О взятии русскими самого большого азиатского города писали газеты всего мира.

На посту военного губернатора Михаил Григорьевич успел собрать все подати, устроил пути сообщения, учредил регулярное почтовое сообщение, а также навёл такой порядок, что можно было путешествовать по краю без конвоя.

В российской столице победа русского оружия радовала не всех. Особенно было недовольно Министерство иностранных дел, которому предстояло улаживать отношения с встревоженной и разгневанной Британией. В Лондоне резонно опасались, что через Туркестан русские войска двинутся в Индию, и отправили в Петербург ноту протеста. В свою очередь, военный министр граф Дмитрий Милютин был крайне недоволен неподчинением Черняева приказам. Накладывалось и негативное отношение «второго Суворова» к начатой военной реформе, затеянной военным министром. Молодой и способный генерал в политических вопросах не был искушён. Ему было непонятно, почему министр может проводить военную реформу по либеральному французскому образцу, при этом явно симпатизируя республиканской Франции. Было странно, что непосредственный начальник Черняева оренбургский генерал-губернатор генерал-лейтенант Николай Крыжановский поначалу решил не присоединять Ташкент к Российской империи, но объявить независимым, несмотря на то, что сами ташкентцы не без влияния Черняева приготовили адрес государю с прошением о присоединении их к империи. Наконец, Михаила Григорьевича возмущало, что пламенных патриотов при дворе ценят намного меньше, чем повёрнутых к Западу либерально настроенных карьеристов.

Чрезмерная самостоятельность Черняева многим оказалась не по нраву; несмотря на очевидные дарования, военные успехи и авторитет среди офицеров и нижних чинов, Черняева считали выскочкой. В самом Туркестане «ташкентского победителя» ревновали другие генералы, прибывшие в его подчинение. К тому же резко обострились отношения с бухарским эмиром. Да и Черняев тоже оказался не без греха, совершив ряд ошибок в административном управлении. Возносить его на публике далее было бы вызовом сановному Петербургу, и император предложил генералу на пару лет, «пока не стихнет шум», отойти от дел, обещая потом престижное назначение.

И под предлогом, что его действия привели к осложнению отношений с Англией и возросшему дипломатическому напряжению, в 1867 году 38-летнего генерал-лейтенанта, не имевшего влиятельных друзей в Петербурге, отстранили от командования краем и отправили в отставку. Правда, спустя некоторое время в армию вернули обратно, но новую должность не дали.

В июле 1867 года генерал-губернатором и командующим войсками Туркестанского военного округа был назначен виленский глава генерал-адъютант Константин фон Кауфман; ему предстояло окончательно завершить усмирение ханств и обеспечить безопасность южных рубежей империи. Что он и блистательно исполнил.

Художник и воин

Конечно же, Каразин, молодой поручик, по своему положению был далёк от разного рода политических хитросплетений и генеральских интриг. Как и некогда в Польше, он с присущей ему неукротимой энергией и энтузиазмом участвовал во многих походах и экспедициях, руководимых Кауфманом. В них принимал участие и другой знаменитый художник — Верещагин. Правда, в отличие от Каразина, тогда ещё публике не известного, Василий Васильевич находился на волне популярности и был специально приглашён Кауфманом. Ему хоть и присвоили звание прапорщика, но он проговорил себе право носить цивильную одежду.

Каразин, офицер в чинах невысоких, ему пришлось держать в руках саблю не меньше, чем карандаш. Командуя полубатальоном, Каразин отличился во многих битвах. 14 июня 1868 года (по новому стилю) на Зерабулакских песчаных холмах произошло решающее сражение эпохи завоевания Средней Азии. Это стало прелюдией к превращению Бухары в российский протекторат. Рассказывают, в рукопашной схватке у поручика Каразина с сарбазом сломалась сабля, и после сражения увидевший у него в руках лишь эфес командующий войском Кауфман сказал:

«Вы испортили своё оружие; хорошо, я распоряжусь, чтобы вам прислали другое».

На следующий же день Каразин получил золотую саблю с надписью «За храбрость».

Своевольная, не скрываемая честолюбия натура, всегда выражающая независимость в суждениях и поступках, по-видимому, не очень способствовала симпатиям со стороны других офицеров. На сей счёт есть строки в мемуарах участника того же сражения, ротного командира Алексея Куропаткина, впоследствии ставшего генерал-адъютантом и военным министром России. Он вспоминал:

«В нашем отряде очутились два известных художника: Василий Васильевич Верещагин и Каразин. Верещагин… решил остаться в Самарканде, прельщённый красотами его расположения и памятниками тамерлановской эпохи — мечетями. Каразин командовал в 5-м линейном батальоне. Его осуждали, что при объезде Кауфманом войск после боя Каразин стоял на правом фланге своей роты с шашкою в крови. Такую выставку своего участия в рукопашной схватке мы находили неприличной для уважающего себя и своё оружие офицера»…

Как бы то ни было, Каразин вполне по заслугам был удостоен кроме золотого оружия ещё и ордена Святого Владимира 4-й степени и денежной награды. Кстати, доблестно проявил себя при защите Самаркандской цитадели и Верещагин. По возвращении в Самарканд Каразин услышал рассказ о своём товарище и собрате по кисти:

«Верещагин, — свидетельствовал художник со слов сослуживцев, — сражался с такой храбростью, с таким презрением к смерти, что возбуждал удивление и восхищение даже в старых вояках. В каком-то фантастическом костюме из когда-то белого холста, в широкополой поярковой шляпе, на манер гарибальдийца, обросший чёрной, как смоль, бородой, с горящими глазами, Верещагин представлял собой фигуру, которую скоро научились бояться при одном её появлении, но в то же время и нападали на неё с особенной яростью».

Сам Каразин, конечно, не ограничивался лишь участием в битвах — он, не расставаясь с альбомом, постоянно делал рисунки, запечатлевая окрестные пейзажи, батальные сцены, жанровые сюжеты этнографического характера. Каразин прослужил в Туркестане более двух лет, получил несколько ранений, одно из которых серьёзно задело лёгкое. Теперь уже вынужденно ещё раз пришлось уходить в отставку.

Военная служба не прошла даром, вместе с ранениями и боевыми наградами он вывез из края массу рисунков и впечатлений, впоследствии послуживших ему огромнейшим материалом для художественной и литературной работы. Несомненно, эти рисунки, наполненные явной героикой и гуманистической направленностью, явились первой и довольно успешной пробой сил перед долгой дорогой служения искусству.

Без военного мундира

Первые рисунки Каразина появились в конце 1871 года в журналах «Нива» и «Всемирная иллюстрация». В журнале «Дело» начали печататься главы из романа «На далёких окраинах», написанного в духе американских прозаиков Фенимора Купера и Брета Гарта, в те годы очень популярных в России. В таком же приключенческом жанре появилось продолжение первого романа — «Погоня за наживой».

Романная дилогия весьма реалистично возвращала читателей в эпоху XIX века, когда в Азию направлялись не только подвижники и альтруисты, но и авантюристы, нувориши. Каразин, будучи сам очевидцем колонизации Средней Азии и не чуждым предпринимательства, честно описывал корыстные устремления многих из тех, кто считал себя несущим миссию «цивилизаторов». Вместе с тем, он одним из первых запечатлел те необычные для Европы и России многие черты культуры и ценностей местного населения. Культурологические и этнографические заметки Каразина в известной степени стали слагаемыми или даже образцами туркестанского текста русской культуры. Кстати, каразинская дилогия несколько лет назад (в 2019-м) опубликована в издательстве «Наука» в серии «Литературные памятники».

«Я в совершенно одинаковой степени люблю как то, так и другое, — писал Каразин о своей художественной и литературной работе, — ни малейшей разницы, ни малейшего предпочтения».

Излюбленными темами отставного офицера, писателя, художника были этнографические и военные сюжеты из жизни ранее неведанного края. Живейший интерес российской публики вызывало и новое имя в русской литературе. Поэтичные, будоражащие воображение картины открывали читателям новый, доселе незнакомый мир, когда-то представлявшийся сказкой из «1001 ночи», но оказавшийся суровой и часто очень жестокой и кровавой действительностью.

В их основе были личные впечатления, быт и нравы жителей Центральной Азии. Но ещё большую ценность имели рассказы и иллюстрации о русском солдате-туркестанце, носившем прозвище «Белая рубаха» — по цвету введённой новой солдатской формы. Именно в туркестанских батальонах Русской императорской армии впервые появилась гимнастёрка как вид полевой, повседневной и даже парадной одежды, прослужившей отечественному воинству более ста лет. Прообразом её послужила солдатская рубаха «для гимнастических и физических упражнений». Для всех чинов войск Туркестанского округа белые рубахи предписывалось носить с пристяжными погонами.

Слово «туркестанец», как называл себя и Николай Николаевич, служило синонимом воинской доблести и чести, знаком принадлежности к особому боевому братству. Русский солдат сходил со страниц каразинских рассказов, как сильный, благородный и бескорыстный воин, несущий местному населению освобождение от рабовладения, всё ещё сохранявшегося в феодальных владениях. В целом русская позиция по отношению к коренным народам Средней Азии разительно контрастировала с поведением западноевропейцев в странах с мусульманским населением, например, Англии в Индии или Франции в Алжире. Свойственные русским людям веротерпимость и доброжелательное отношение к иной религии способствовали миру и согласию в крае.

И тут же напротив — русскому солдату Каразиным противопоставлялась отвратительная вереница образов авантюристов и проходимцев из купцов и чиновников, в поисках наживы устремившихся на новые земли Российской империи.

Рассказы и рисунки Каразина, регулярно появлявшиеся в самых известных журналах, неизменно пользовались большим успехом у читающей публики. Вырезанные из журналов его графические работы зачастую украшали жильё горожан. Вскоре он стал известен как один из лучших рисовальщиков в стране. Едва ли в России в те годы было такое иллюстрированное издание, которое не публиковало рисунки Николая Николаевича.

Между тем благополучная, успешная литературная и художественная работа не очень соответствовала беспокойному и склонному к приключениям характеру. Память не оставляла очаровавший его Туркестан, и, едва представилась возможность, Каразин с радостью согласился принять участие в научной экспедиции полковника Генерального штаба Николая Столетова (в скором будущем героя русско-турецкой войны) по изучению низовьев Аму-Дарьи, впадающей в Аральское море. Основное русло реки, теряясь в песках, не доходило до моря примерно около четырёхсот километров, разделяясь на несколько рукавов.

«Почти от своих верховьев, до самого места разветвления, Аму-Дарья — хорошо судоходна; но от места разветвления — к морю до сих пор не было ещё найдено прохода, и судоходство Аму, вследствие запертых устьев, приносило не очень-то много выгод для нас, занявших, в силу последних военных событий, эту территорию,

— рассказывал Каразин.

— Надо было найти выход в море для наших пароходов: это тоже составляло одну из главнейших задач нашей программы».

В ходе экспедиции была произведена топографическая съёмка около трёх с половиной тысяч квадратных километров и собран значительный геологический, антропологический и исторический материал. Каразин же привёз домой большой альбом рисунков карандашом и акварелью, изображающих природу и населявших край туркмен и каракалпаков. Эти работы художник представил на выставку Русского географического общества, и, как ранее в журналах, они вызвали восхищение петербургской публики.

Архивное дело № 474

Говоря о личности этого одарённого человека, вполне вписавшегося в многоцветную палитру исторического развития России во второй половине XIX века, нельзя не обратить внимания и на его гражданскую позицию, которая, как представляется, известна значительно меньше. И в этом отношении определённый свет проливают четыре небольших листочка из агентурных донесений сотрудников III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии» (ГА РФ. Ф. 109. Оп. 4. Д. 474). Читаем не подписанное начальственное поручение от 12 ноября 1876 года. Орфография и стиль сохранены.

«Приказано собрать в самом непродолжительном времени подробныя сведения о личности литератора Николая Николаевича Каразина, где он служил прежде и какого он направления».

Далее собственно донесение № 737 от 17 ноября одного из агентов, обозначенного как «А.-».

Чернильная скоропись, многократно правленая, с зачёркиваниями и исправлениями, говорит, что «службу он оставил, как сам объясняет, по причинам независимости своего характера, не терпящий подчинения начальству… Во время пребывания в Туркестанском крае считался причисленным к комиссии, занимающейся этнографическим изучением края, которой он обещался издать свои труды по изучению быта местного населения; результатом этих трудов было издание в журнале «Дело» нескольких романов, однако не имеющих этнографического достоинства. Кроме того Н. Каразин помещал в разных журналах иллюстрации к сценам боевой деятельности наших войск в Туркестанском крае.

Выйдя в отставку, он остался самым революционным сторонником Генерала Черняева и в этом году ездил в Сербию по предложению славянского благотворительного комитета, как он сам говорит, имел к Черняеву секретное поручение. По своим убеждениям Н. Каразин крайний либерал и принадлежит к славянофильской партии членов слав(янского). бл(аготворительного). Комитета, задающейся не благими благотворительствами, но исключительно политическими изменениями. Образования основательного он не имеет, талант его, как литературный, так и художественный, довольно (неразорчиво), но весьма поверхностный; характера он резкого и грубого, а в частной жизни человек довольно легкого поведения.

В настоящее время он (неразборчиво) высказывает весьма резкие осуждения правительству по поводу существующей будто бы враждебности правительства к деятельности Черняева. Н. Каразин сообща с Миллером, Сувориным и некотор(ыми). др(угими). лит(ераторами). одинакового направления (неразборчиво) издает брошюру, посвященную восхвалению деятельности Черняева и его сторонников»…

В другом донесении со ссылкой на сообщение агента из 3-го участка Московской части Петербурга наряду с общими сведениями из биографии сообщается:

«Каразин Николай Николаевич отставной капитан, служивший в Туркестанском линейном баталионе, в отставку вышел в 1871 г. от роду 32 года, с тех пор живет в Петербурге: Московской части, 3-го участка Кабинетской улице, дом № 6, квар(тира). № 4. Он получил образование в высшем учебном заведении в Петербурге, занимается литературным трудом и сотрудником журнала «Дело» написал роман, повести и росказы Туркестанской жизни; кроме того занимается художеством в Клубе Художников и участвует в выставленных произведениях искуства. Женат имеет дочь. Брат его Владимир здесь и часто у него бывает. Летом привез в Ораниенбаум. Оба брата направления Либерального».

Внимания III Отделения Каразин удостоился отнюдь не из-за «не терпящего подчинения начальству». Для понимания причин появления этих агентурных донесений нам требуется вновь вернуться в Туркестан и обратиться к личности Михаила Григорьевича Черняева.

За единство славян

Именно по его ещё свежим следам начинал свою туркестанскую службу Каразин, к его образу — такому же отчаянно дерзкому и амбициозному — проникся симпатией молодой офицер. Михаил Григорьевич Черняев, генерал-лейтенант, первый военный губернатор Туркестана, слыл одной из культовых фигур для приверженцев возникшего к середине ХIХ века в России славянофильства. Оно зародилось и начало развиваться как интеллектуальное движение на основе ценностей и институтов, унаследованных из ранней истории славянских народов. Славянофилы были особенно против влияния Западной Европы на Россию.

Идеи славянского братства и единства для Черняева, которому симпатизировал Каразин, в полной мере разделял и Каразин, скептически относившийся к влиянию Запада и считавший, что на первом плане у русской интеллигенции должно быть духовно-патриотическое воспитание.

По мере своего превращения из философского течения в политическое, славянофильство получало всё большее распространение среди разных групп интеллигенции, в том числе офицерства, включая целый ряд видных русских генералов. Определённое влияние славянофильства испытали даже такие своеобразные, не похожие друг на друга петербургские деятели, как член Государственного совета и будущий обер-прокурор Святейшего Синода Константин Победоносцев, а также известный журналист и издатель Алексей Суворин.

В конце 1873 года находящийся не у дел Черняев с годовой пенсией 430 рублей, сдав экзамен на нотариуса, попытался стать советником для правительственных и деловых кругов по туркестанским вопросам. Но тут же получил серьёзное предостережение от «второго Аракчеева» и «Петра IV», как называли генерал-адъютанта графа Петра Шувалова. Он, особо приближённый к императору и бывший шефом Отдельного корпуса жандармов и главным начальником III Отделения, на просьбу дать разрешение ответил: «Именно вам — не стоит!»

Тем не менее отставник не отказался от претензий на политическую деятельность. Черняев вместе с другим опальным генералом Ростиславом Фадеевым приобрёл права на выпуск ежедневной газеты «Русский мир», и она очень быстро набрала популярность — славянофильский патриотизм, что был главной идеей её владельца, вполне соответствовал настроениям в обществе.

Черняев прочно проникся идеями московского круга патриотов-славянофилов, группировавшихся около писателя Ивана Аксакова, и разделял их ненависть к иноземщине. Он был решительным противником военных реформ и нововведений военного министра Милютина, в которых видел продукты бюрократического творчества, навеянного извне. Многие недостатки центрального управления, по его мнению, связывались с влиянием немцев, так как чисто русские интересы находились в противоречии с курсом правительства.

Появлявшиеся в «Русском мире» статьи часто имели оппозиционный характер, в них критиковалась внутренняя и внешняя политика правительства, а также деятельность военного министерства. Особенно доставалось военной реформе и, в частности, введению в стране воинской повинности.

И хотя Михаил Григорьевич нередко ошибался в своих оценках и прогнозах, его честность и принципиальность в обществе не вызывали сомнений. С другой стороны, многие современники, в том числе среди соратников-славянофилов, полагали, что демонстративный панславизм Черняева был больше связан не столько с идейными, сколько с карьерными и субъективно-личными мотивами. Стремился Черняев и к личной славе:

«Если славянское дело победит, я войду в историю как славянский Вашингтон».

События на Балканах — вспыхнувшее восстание в Боснии и Герцеговине — породили разговоры, что Россия должна помочь славянам освобождению от турецкого ига. К тому же в апреле 1876 года вспыхнуло восстание и в Болгарии, подавленное турками с особой жестокостью.

Мысль о том, что Россия должна освободить балканские народы от турецкого и, по возможности, от австро-венгерского ига, Черняев озвучил в письме Ивану Аксакову:

«Только русское племя, или только Россия, и имеет политическую будущность. Прочие племена могут существовать только при России, в формах, ещё не определённых историей».

Черняев не скрывал желания, чтобы Сербия прочно вошла в российскую орбиту:

«Влияние России на Сербию будет реальным и будет покоиться на прочных основаниях. Глава государства и весь народ сочувствуют России. Постепенно министров можно будет назначать из числа россиян. Враждебные партии исчезнут, и одно из славянских государств де-факто станет российской провинцией».

Сербия объявила Турции войну, но силы были явно не равны. Сербский князь Милан Обренович, чтобы побыстрее склонить на свою сторону Россию, предложил Михаилу Черняеву возглавить сербскую армию. Но как раз такого власть в России совершенно не хотела; Черняеву в паспорте для выезда за границу отказали. Однако, минуя Петербург и пользуясь старыми связями, генерал получил его в канцелярии московского генерал-губернатора. Действуя на свой страх и риск, он фактически нелегально покинул Россию и в июне 1876 года уже был в Белграде. Причём в убеждении, что под его началом турки будут повержены, он станет «славянским Вашингтоном», а Сербия в итоге превратится в часть Российской империи.

Известие, что Черняев принял командование сербской армией, с восторгом встретили в России. Его имя стало символом единства славянских народов. Несмотря на отсутствие официальной поддержки российского правительства, генерал пользовался огромной популярностью, а поток пожертвований и добровольцев, отправившихся в Сербию, вызвали широкий резонанс в русском обществе.

«Добровольцы в Сербии были той же ... дружиной, с которой я взял стотысячный Ташкент. За время войны из них вышли замечательные люди».

Первые же сражения в Сербии не оставили равнодушным Каразина. Он в качестве корреспондента русских газет и журналов немедленно отправился к Черняеву, чтобы стать свидетелем и участником борьбы за освобождение славян. Его репортажи с иллюстрациями карандашом и акварелью рассказывали в российских и зарубежных изданиях о походной и боевой жизни на Балканах и снискали автору ещё большую популярность. Там же был и Василий Верещагин, героически проявивший себя в боях и получивший ранение. От описаний османских зверств ахнула вся Европа. Но русских, сражавшихся храбро и умело, было всего около пяти тысяч. Сербское войско хоть и количественно было много больше, всё же сильно уступало туркам. После первых побед начались неудачи. К концу октября 1876 года после серии поражений сербская армия, плохо обученная и недисциплинированная, была рассеяна и перестала существовать. В боях погиб и почти весь добровольческий корпус. Черняев направил императору Александру II телеграмму:

«Все русские погибли, все сербы бежали».

Ход войны не оправдал ожиданий славянофилов, но всё-таки вопреки миролюбивым намерениям русской дипломатии привёл к вынужденному непосредственному вмешательству России в балканские события. Колебания и противоречия в действиях Петербурга постоянно сопутствовали всем переменам на театре войны.

Всё-таки, достигнув мечты — освобождения православных, — генерал Черняев добился главного: воодушевил не только тысячи русских добровольцев, но и побудил к действию всю империю. России, чтобы не дать османам возможности развить свой успех и закрепиться на Балканах, пришлось оказать давление на Турцию. Александр предъявил Стамбулу ультиматум: немедленное прекращение огня, в противном случае русская армия в Бессарабии перейдёт границу. Говорят, русское посольство в Белграде даже демонстративно готовилось к эвакуации. В итоге турки согласились заключить с Сербией сначала перемирие, а в феврале 1877 года мир, продолжавшийся, правда, недолго: спустя два месяца Россия объявила Турции войну.

«Вместо спасения Сербии — её чуть не погубили»…

Это у победы много отцов, поражение — всегда сирота. В Петербурге не желали эскалации конфликта с Турцией и не одобряли самовольства генерала, считая его безответственным авантюристом. Положение Черняева оказалось очень сложным, К тому же, отправившись на Балканы, он не только спутал карты дипломатическому ведомству, но и нарушил слово, данное императору, «не ездить к герцеговинцам», восставшим против турок. Просьбу Черняева об аудиенции Александр II отклонил, ему был дан ответ, что возвращение в Россию нежелательно. По русским законам Черняев подлежал бы суду потому, что без разрешения государя оставил русское подданство и поступил на службу иностранного государства.

По слухам, к концу года император уже готов был простить Михаила Григорьевича и дать ему должность, но эта идея встретила решительное противодействие министра иностранных дел, канцлера князя Александра Горчакова. После поражения сербов и возвращения добровольцев на Черняева посыпались многочисленные обвинения. Даже председатель Московского славянского комитета Иван Аксаков, всеми силами старавшийся поддержать своего соратника, признавался:

«Не могу иначе, как с грустным и тяжёлым чувством смотреть на результаты всей моей лично и вообще нашей деятельности в 1876 году: вместо спасения Сербии — её чуть не погубили, треть территории в руках неприятеля, истощение, разорение, посрамление… ибо масса возвратившихся добровольцев разнесли по всей России такое презрение к сербам».

Другой видный славянофил, активный участник крестьянской реформы и московский городской голова князь Владимир Черкасский написал Аксакову:

«Что сказать вам о Черняеве? Я видел его несколько раз, и он, скажу вам откровенно, произвёл на меня самое тягостное впечатление. Это человек, навсегда испорченный самолюбием, самомнением и грубейшим тщеславием».

Выбирая между ссылкой и отъездом за границу, честолюбивый Черняев предпочёл отправиться в поездку по Европе, очевидно, желая вновь привлечь к себе внимание.

Первой на пути была Австро-Венгрия. Её многонациональное население, главным образом, славяне, симпатизировали сербам, и Черняев справедливо надеялся на радушный приём у чехов. Однако выражение чехами славянской солидарности сразу обрело характер демонстрации против австро-венгерского господства. Кончилось тем, что австрийцы фактически насильственно выдворили Черняева из Праги, предписав ему немедленно покинуть страну.

Официальных протестов со стороны Петербурга по поводу выдворения русского генерала не последовало. Более того, несколько месяцев спустя, простив Черняева, Александр II с укором сказал ему:

«Ты меня чуть не поссорил с моим другом и соседом — австрийским императором».

Конечной целью путешествия Черняева была Англия. Сочувствие британских либералов, боровшихся с консерваторами за власть, к сербам стало основанием для приглашения Черняева. То, что генерал ни в коей мере не был связан с российским правительством и имел статус чуть ли не изгоя, препятствием не являлось. Он мог выступать перед публикой как герой, самоотверженно сражавшийся за справедливое дело и представлявший в Сербии не свою страну, а всех свободолюбивых людей, независимо от их национальности, на чём строилась агитация либеральной партии. В Лондоне в его честь дали обед, через несколько дней состоялся такой же банкет в Манчестере.

О визите Черняева и предшествовавших ему событиях немало писали британские газеты, он сам не уклонялся от интервью с европейскими корреспондентами. Но всё же успех поездки был совсем кратким. В полной мере использовав популярность русского генерала, либеральная партия цели не достигла и уступила соперникам; Черняев оказался ей уже не нужен. Больше того, британское правительство приняло курс на решительную поддержку Османской империи. Если осенью 1876 года его имя не сходило с газетных полос, то, когда в самом конце года он переехал во Францию, в прессе о нём не было ничего. О Черняеве забыли даже либеральные газеты, ещё вчера стенавшие о притеснениях сербов и черногорцев.

Колеся по Европе, генерал нигде не нашёл ни моральной, ни материальной поддержки. С одной стороны, издания различных стран практически единодушно представляли генерала возмутителем спокойствия в Европе и едва ли не революционером, что так или иначе негативно влияло на образ России и на оценку её стремления к изменению положения на континенте. С другой, позитивное отношение к Михаилу Григорьевичу в либеральных кругах вовсе не свидетельствовало о пророссийских симпатиях, поскольку он открыто обособился от официального Петербурга и действовал как явный оппозиционер русского императора.

От Черняева к Каразину

Скорее всего, именно в этих событиях и в личности Черняева надо видеть проявленный в ноябре 1876 года интерес охранки к Николаю Каразину, продолжавшему не скрывать симпатий к находившемуся в опале генералу. Поездка же Каразина, к тому времени тоже снискавшего немалую известность российской публики, в Сербию якобы с поручением от Славянского благотворительного комитета, и более всего слух о некоем «секретном поручении» к Черняеву, в дальнейшем не нашедший никакого подтверждения, несомненно, не могли не озаботить III Отделение. Всё, что не отвечало верноподданническому отношению к монарху и называлось либерализмом, рассматривалось исключительно как оппозиционность, а любовь к Отечеству просто выводилась за скобки.

Для тех, кто собирал сведения о Каразине, имела значение и его деятельность как постоянного автора журнала «Дело» — журнала «литературно-политического», как само себя именовало это ежемесячное издание. «Дело» носило вполне демократическое направление и по существу представляло орган разночинного радикализма, но и без крайностей. Ни один журнал в 1870–1880-х годах в России не испытывал такого давления цензуры, какое доставалось «Делу». В нём запрещались даже такие статьи, которые беспрепятственно проходили в других журналах, и иногда более половины материалов готового номера с клеймом «либеральные» попадали под запрет. При этом надо заметить, что материалы Каразина ни разу не становились предметом неудовольствия со стороны цензоров.

Упоминавшиеся в агентурном донесении фамилии профессора-историка Ореста Миллера и издателя и публициста Алексея Суворина, скорее всего, связывались с кругом общения художника. Если первый являлся убеждённым приверженцем славянофильства, то второй по своим взглядам — умеренно-либеральным западником, исходившим из принципов широкой политической свободы, терпимости и протеста против узко понимаемого национализма и вполне лояльным режиму. К примеру, газета «Новое время», выпускаемая Сувориным, за популизм и отсутствие принципов среди демократов даже получила кличку «Чего изволите?».

И Миллер, и Суворин, естественно, какой-либо угрозы власти не несли, а попадание их в досье корпуса жандармов можно отнести лишь к властвовавшим в III Отделении охранительным настроениям. Ровно так же следует полагать и фразу о Каразине, как о «самом революционном стороннике генерала Черняева», — скорее всего, для перестраховки, на всякий случай, если вдруг со стороны Николая Николаевича обнаружится что-то очень крамольное.

Судя по всему, агентурные сообщения охранки развития не получили, как и пассаж о мнимом «секретном поручении». Каких-либо следов на этот счёт ни в архивах по полицейскому ведомству, ни в воспоминаниях современников нет. В течение всей дальнейшей жизни Каразина, вплоть до его кончины, тайная полиция им не интересовалась. Безусловно, способствовали тому и тающее в российском обществе увлечение славянофильством и симпатии к его творчеству целого ряда сановных лиц. Да и сам художник уже был больше сосредоточен на новых творческих планах, чем прежней идеализации консервативного романтизма. В условиях бурно развивающегося капитализма идеи славянофилов своеобразно преломлялись в новые религиозно-философские концепции, на смену ступало новое поколение общественных лидеров и их последователей. Ни о каком-либо «либеральном направлении» Каразина — как его понимали сотрудники III Отделения — не могло быть и речи.

Закатившаяся звезда

Что касается судьбы Черняева, его двусмысленное положение подталкивало Михаила Григорьевича к примирению с правительством. В апреле 1877 года с началом военных действий на Балканах он наконец получил прощение и возможность вернуться домой. Газета «Русский Мир», ранее беспокоящая публику и вызывавшая раздражение начальства, успеха уже не имела, а в действующую армию генерала не звали.

Померкшая на несколько лет звезда военной карьеры ненадолго зажглась вновь после вступления на престол Александра III. Царь назначил его преемником скончавшегося Кауфмана генерал-губернатором Туркестанского края. Высочайший указ требовал от него «действовать в управлении краем так, чтобы окраина эта не бременем была для России, а послужила на пользу ей».

Пробыл он в этой должности меньше двух лет, вновь проявив свой упрямый и конфликтный нрав, не заладив со столичным начальством. Пребывание Черняева в Ташкенте не могло понравиться англичанам, от него они не ждали ничего хорошего и сделали всё возможное, чтобы подогреть былые петербургские интриги в его отношении. От Черняева требовалось не совершать военные подвиги, а внимать указаниям свыше и водворять в новом регионе империи общероссийские порядки. К такой рутинной и требовавшей терпеливой, методичной деятельности Черняев был не очень способен. Положение усугубилось ошибками в привлечении к службе не всегда компетентных чиновников и офицеров.

Один из его приближённых, например, с ведома начальника счёл нужным очистить от «зловредных» книг общественную библиотеку, созданную в Ташкенте при Кауфмане. Русское население Туркестана отличалось, как правило, хорошей образованностью, а это определяло его разносторонние интересы. В своё время Каразин, энергично вписавшийся в тамошний круг интеллигенции, даже играл в самодеятельном театре при библиотеке, являвшейся по-настоящему культурным центром. Книги, собранные с большой любовью, фактически оказались уничтоженными, а нарекания о самодурстве администрации края, естественно, дошли до столицы.

В своей канцелярии генерал сосредоточил высшую инстанцию по всем судебным делам Туркестана. На замечания членов Правительствующего сената по этому поводу отвечал так пренебрежительно, что не мог не вызвать жалобы сенаторов и возмущение самого государя.

До последних дней жизни Черняеву, непрерывно воевавшему в течение многих лет, приходилось отбиваться от ревизоров и упрёков в том, что сейчас называется «нецелевым расходованием средств», хотя в личной корысти заподозрить генерала было невозможно. Черняев с горечью рапортовал:

«Сохраню себе в утешение неоспоримое слово считать, что покорение к подножию русского престола обширного и богатого края сделано мною не только дёшево, но отчасти и на собственный счёт».

В самом деле, черняевские походы в Туркестане обошлись казне в сравнительно ничтожную сумму — 280 тысяч рублей.

Один просчёт накладывался на другой. Последней каплей и решающим фактором стало выступление афганцев, настроенных англичанами, против прорусски настроенных бухарцев, которым Черняев счёл необходимым оказать поддержку. Считалось, что единственным конкретным достижением двухлетнего наместничества Черняева стала военно-научная экспедиция на плато Устюрт — в этом походе он был, что называется, «на коне».

Не желая оставаться безучастным зрителем отечественной внешней и внутренней политики, боевой генерал, политический идеалист и вдохновенный романтик, начал писать статьи по самым разнообразным вопросам. В одной из них полководец указывал на многочисленные недочёты строящейся Закаспийской железной дороги. Опыт проведённой впоследствии линии Оренбург – Ташкент подтвердил правильность суждений Черняева, однако сам автор за эту статью оказался отчислен в запас, лишившись при этом более чем половины своей пенсии.

Михаил Григорьевич обратился к императору с просьбой «воззреть» на его тяжкое материальное положение, пообещав при этом более не прикасаться к печатному слову. Государь, в целом благоволя Михаилу Григорьевичу, определил ему место в Военном совете при военном министре. Законодательный и законосовещательный орган, составленный «из мужей, стяжавших долговременной службой необходимую опытность в делах», должен был обеспечивать «правильность распоряжений казёнными капиталами и верность законодательных мер».

Увы, Черняев превозмочь себя не мог. Проекты, с которыми выступал в Военном совете министр граф Дмитрий Милютин, неизменно встречали стойкое неприятие Черняева. Даже после победоносной русско-турецкой войны при каждом удобном случае он повторял, что «грамотность для солдат губительна», что реформы министра «сгубили армию»…

Между тем, справедливости ради, нелишне отметить, что Милютин (между прочим, последний из русских подданных, носивших звание генерал-фельдмаршала) в Государственном совете всегда принадлежал к числу наиболее просвещённых сторонников реформ. В своих преобразованиях военный министр добился немало — прежде всего высочайшего повеления о значительном сокращении срока воинской службы. Одновременно им был принят ряд мер по коренному улучшению быта солдат — их питания, обмундирования, содержания казарм. Было начато обучение бывших неграмотных крестьян, отменены шпицрутены, запрещено применение розог и плетей, рукоприкладство. Ему же общество обязано основанием женских врачебных курсов, которые в русско-турецкую войну оправдали возлагавшиеся на них надежды. Чрезвычайно важен и целый ряд мер по реорганизации военных учебных заведений, больничной и санитарной части в войсках, благоприятно отозвавшихся на здоровье войск и возвращении солдат и офицеров в строй. К сожалению, всего этого Черняев видеть не хотел.

И, конечно, последовала очередная отставка.

Много позже о Черняеве писал в мемуарах живший в эмиграции генерал Антон Деникин:

«…Так, вознесённый более почитанием армии, народа и общества, выдвинулся Белый генерал — Скобелев. Другой достойный его современник Черняев остался в тени. Покоритель Ташкента жил в отставке, в обидном бездействии, на скудную пенсию, на которую, вдобавок, накладывал руку контроль по нелепым, чисто формальным поводам».

В конце жизни Михаил Григорьевич часто повторял, что главной своей заслугой считает присоединение Туркестана, а о Балканах вспоминал крайне неохотно. Скончался Черняев 4 августа 1898 года в своём фамильном имении Тубышки Могилёвской губернии. При погребении ни воинских почестей, ни кого-либо из представителей военных и официальной власти не было. В могилу генерал был опущен лишь в присутствии родных и небольшой части той народной толпы, которая всегда почитала его героем.

В Туркестан с великим князем

Способность Каразина быстро и чётко делать зарисовки с натуры, а также его хорошее знакомство со Средней Азией вызвали предложение от Русского географического общества принять участие в так называемой Самарской научной экспедиции 1879 года. В Государственном архиве РФ сохранился проспект, написанный рукой Каразина, под названием «Самарская учёная экспедиция для определения средне-азиатской железной дороги и изучения бассейна реки Аму-Дарьи» (ГА РФ. Ф. 1155. Оп. 1. Д. 2593). Такое название экспедиция получила потому, что большая часть её подготовки проходила именно в Самаре — городе, где первоначально проживал великий князь Николай Константинович Романов, выступивший инициатором исследования возможностей связи европейской части России с Туркестаном — как железнодорожным, так и водным путём. Единственными средствами сообщения через тысячи километров безводных степей и пустынь оставались конная почтовая служба и телеграф. Между тем для безопасности государства, освоения присоединённых территорий, быстрой переброски из метрополии грузов, людей и войск настоятельно требовалось создание эффективного транспортного пути. Строительство железных дорог, проекты которых начали рассматриваться в Петербурге, имело огромное геополитическое, экономическое, социальное и военное значение.

Николай Константинович был внуком Николая I и старшим из детей великого князя Константина Николаевича — младшего брата российского императора Александра II. После бурного семейного скандала, возникшего из-за кражи фамильных драгоценностей для своей любовницы, племянника царя объявили психически нездоровым. Лишив военных и гражданских чинов, орденов и права на военный мундир, не дав никаких должностей, его отправили в фактическую ссылку. Специальной медицинской комиссией было рекомендовано «поместить Его Высочество в южном климате России» и назначить «трудотерапию»: дать ему в управление «обширную ферму, где можно заниматься пчеловодством, шелководством, скотоводством, опытами»…

К этому времени 24-летний Николай Константинович был уже не романтичным юношей. За его плечами были академия Генерального штаба, за окончание которой он, кстати, первым из всех Романовых получил высшее образование, причём не формально, — с серебряною медалью, было участие в Хивинском походе 1873 года и проявленная там личная храбрость. Именно в той военной экспедиции великий князь увлёкся Туркестаном и начал вести путевые заметки обо всём, что могло иметь интерес в военном, научном и экономическом отношениях. Интерес и любовь к Туркестану сопровождали Николая Константиновича всю его жизнь.

В программу организованной им экспедиции входило изучение Аму-Дарьи, её полноводности, глубин, скорости течения, наличия порогов, возможностей судоходства. Учёных интересовала и умершая много веков назад река Узбой. Вплоть до начала первого тысячелетия до нашей эры Узбой был живой, текущей артерией и её берега были густо заселены. От реки остались только русло протяжённостью около четырёхсот километров и следы оросительных каналов.

Небезынтересно, что Николай Константинович обосновывал возможность и необходимость поворота Аму-Дарьи на запад, через пустыню Каракумы к Каспийскому морю. В случае осуществления этого проекта появилась бы возможность связать край с центральной частью России по водному пути Волга — Каспийское море — Аму-Дарья вплоть до границы с Афганистаном.

Пользуясь связями и средствами, великий князь смог привлечь несколько видных учёных, в том числе знаменитого географа и геолога Ивана Мушкетова, ботаника, основоположника отечественной микологии Николая Сорокина, путейщика Владимира Соколовского и других. В состав экспедиции входил и морской офицер Николай Зубов, герой русско-турецкой войны и Ахал-Текинского похода.

Непосредственным руководителем путешествия, принявшим на себя организационные хлопоты, явился бывший флигель-адъютант полковник граф Николай Ростовцев. После скандала в царской семье император назначил его главным распорядителем при сосланном великом князе. Граф был человеком в высшей степени порядочным, умным, образованным, требовательным. За несколько лет до этого он уже привлекался к сопровождению великого князя в поездках по казахским степям, выбирая маршрут для изучения окраин империи и строительства железной дороги от Оренбурга до Ташкента.

Стартовать экспедиция должна была из Красноводска (нынешний Туркменбаши), однако подготовка путешествия затянулась. Только в начале лета 1879 года Николай Константинович вместе с некоторыми участниками, в число которых входил и Николай Каразин, отправляется из Оренбурга прямо в Ташкент, откуда все перебрались в Самарканд, где, разделившись на две группы, разными маршрутами пошли к оговорённому месту встречи на Аму-Дарье.

Путешествие оказалось не без драматических приключений, едва не стоящих жизни его участников. Во время сплава по реке каик (струг, лёгкое гребное судно) с Каразиным и его товарищами сильным ветром начало прибивать к берегу, на котором хозяйничали никому не подчинявшиеся текинцы. Сквозь густой камыш в воду прыгали голые по пояс люди, в руках у которых были бараньи шкуры, надутые воздухом. С ножами в зубах к путешественникам подплывали около двадцати человек. Их намерения не вызывали никаких сомнений. Шансов спастись почти не было, и только благодаря подоспевшим двум каикам с казаками из охраны удалось отбиться от нападавших.

Отряд великого князя отправился тем же маршрутом, что и передовая группа, но несколько позднее. Начальник Амударьинского отдела, узнав о нападении, срочно выслал навстречу сотню казаков и дивизион ракет с приказом следовать правым берегом Амударьи и пресекать любые враждебные поползновения. В свою очередь, бухарский эмир для безопасности плавания племянника «Ак паши» — «Белого царя» послал полторы сотни джигитов на левый берег.

Есть и другое свидетельство довольно сложного положения, в котором оказались исследователи. Об этом рассказывает письмо, подписанное Каразиным, Мушкетовым, Соколовским и Сорокиным графу Ростовцеву. Они просили выдать некоему мирзе Абду-Гафуру, руководителю одного из афганских племён, денежное вознаграждение за жизненно важную помощь при переправе (ГА РФ. Ф. 1155. Оп. 1. Д. 2570).

Отряд Каразина 11 сентября 1879 года добрался до Петро-Александровска (нынешний Турткуль). Здесь их встретил пароход «Перовский», специально купленный Николаем Константиновичем. Далее группа отправилась через Кызылкумы в Казалинск. Великий князь тоже прибыл в Петро-Александровск, где попытался осуществить свою идею о повороте Аму-Дарьи к Каспийскому морю. Он обследовал берега реки, оросительные каналы, плотины, сухие русла, беседовал с местными жителями, встречался с хивинским ханом Мухамедрахимом. Николай Константинович говорил также о своём замысле Кауфману, стараясь убедить его в выгодности проекта, причём настолько напористо, что тот даже обратился к военному министру Милютину, чтобы он попросил императора удалить своего племянника из Туркестана.

В дневниковой записи Милютина от 1 марта 1880 года читаем:

«Вчера был у меня полковник гр[аф]. Ростовцев, приставленный дядькой к Великому Князю Николаю Константиновичу… Ростовцев рассказывал мне проделки Николая Константиновича с ханом хивинским, который в угоду племяннику русского падишаха пустил воду из Аму в старое русло, но, к счастью, воды этой было так мало, что никаких дурных последствий от того не произошло; эта комедия только потешила Николая Константиновича и удовлетворила его сумасбродную жажду славы».

Неудача с поворотом Аму-Дарьи ничуть не умаляет результатов Самарской экспедиции. Но сама экспедиция, проделавшая более чем тысячекилометровый путь по совершенно неисследованным местам, принесла материал исключительной ценности. Это было отмечено и научными кругами, и даже начальством в Петербурге, наградившим всех участников, за исключением великого князя.

В докладах Русского географического общества она названа одним «из самых выдающихся явлений в отношении к исследованию Средней Азии». В её ходе было собрано большое количество экономических, географических, естественно-научных, этнографических и иных сведений о регионе, по которому пролёг более чем тысячекилометровый путь исследователей.

В течение всего 1880 года во «Всемирной иллюстрации» публиковались «Путевые заметки о Самарской учёной экспедиции» Николая Каразина с рисунками. На издание результатов экспедиции согласно проспекту, представленному художником, великий князь выделил три тысячи рублей и покрыл все другие расходы, связанные с подготовкой и публикацией шести томов будущей книги. Трофеи путешествия — конское седло, шашка, халат и другая одежда и предметы быта туркмен — легли в основу экспозиции Самарского краеведческого музея.

Ташкентский изгой

В завершение сюжета немного скажем слов о дальнейшей судьбе великого князя. Его выслали из Петербурга осенью 1874 года. До своей последней «остановки» в Ташкенте летом 1881 года, то есть за неполных семь лет, он, помимо Самары, сменил по меньшей мере десять мест жительства, пока Александр III не определил ему для жительства под надзором столицу Туркестана.

«Меня очень удивляло, что он, с одной стороны, по-видимому, был человек умный, деловой, так как там, в Средней Азии, он делал большие оросительные работы, разводил хлопок, а с другой стороны, было установлено, что великий князь Николай Константинович находится в ненормальном состоянии…»

— вспоминал председатель Совета министров граф Сергей Витте, знавший толк в людях.

Будучи натурой деятельной и увлекающейся, примерно с таким же темпераментом как у Каразина, в Ташкенте августейший изгнанник приобрёл известность и уважение, в том числе за активное благоустройство города за немалые личные средства. Доходы шли от успешно организованных им предприятий — фотографической лавки, квасных будок, бильярдных залов, магазинов, мельниц, ткацкой фабрики, кинотеатра, заводов рисового, мыловаренного, хлопкоочистительного и т. п. На деньги, дарованные царским двором на сооружение его дворца, построил театр, больницу для бедных, богадельню, цирк. Всю свою большую коллекцию живописи он завещал в дар городу с условием устройства в его дворце музея. Предпринимательство давало полтора миллиона рублей в год и ко всему прочему шло на масштабное строительство ирригационных сооружений в Голодной степи.

«Моё желание — оживить пустыни Средней Азии и облегчить правительству возможность их заселения русскими людьми всех сословий,

— писал Николай Константинович.

— Расширив оросительную сеть, раздвинув пределы оазисов, Туркестан можно сделать одной из лучших русских областей».

До 1917 года на орошённых землях вокруг 100-километрового оросительного канала, оживившего более десяти тысяч гектаров, названного Романовским, выросло около 120 селений русских переселенцев. В советское время Романовскому каналу присвоили имя Кировский; теперь в Узбекистане он называется Дустлик.

Изгой Дома Романовых, великий князь, без сомнения, был одной из прижизненно ярких и посмертно известных фигур исторической России. Ему, аристократу с развитым интеллектом, вообще было присуще обострённое чувство долга перед Отечеством и справедливое желание доказать, что он представлял цену как человек не по происхождению, а по собственным дарованиям, и заметным. Скажем, из великокняжеской ветви Константиновичей хорошо известно поэтическое творчество Константина Романова, публиковавшегося под псевдонимом «К.Р.». Писал стихи и старший брат Николай Константинович: поэма «Сладкая царевна» опубликована в 1900 году в «Туркестанском литературном сборнике в пользу прокажённых». Сборник содержал публицистические и исторические работы, а также стихотворения, подписанные как «Н. Волынский», то есть внебрачным сыном Николаем, — под собственным именем князю печатать стихи запрещалось. Он и жил сначала под именем полковника Волынского. А «Волынский», потому что по семейной традиции Николай Константинович до признания его душевнобольным и ссылки являлся шефом лейб-гвардии Волынского полка. Детям его также была присвоена фамилия Волынских.

Николай Константинович, несмотря на официальное объявление «неправоспособным», формально не был лишён прав на престолонаследие.

Во славу русского оружия

В момент падения монархии в 1917 году он был старейшим живущим великим князем. Занимая восьмую позицию в перечне претендентов на трон, он, однако, приветствовал Февральскую революцию, и, чем ещё шокировал родственников, поднял красный флаг над своим ташкентским дворцом. Пришедшие к власти большевики не трогали великого князя, не без иронии считая, что тот может считаться «августейшей жертвой кровавого режима». И совсем неожиданное. Существует легенда, что великий князь, узнав о высылке Николая II в Тобольск и что все, ранее присягавшие царю и трону, отвернулись от него, едва ли не единственный из Романовых, попытался организовать подпольную группу из верных офицеров для спасения отрёкшегося самодержца. Предполагалось выкрасть Николая со всею его семьёй, увезти в Туркестан, а потом переправить в Персию. Увы, Николай Константинович в январе 1918 года умер и заговор остался несбывшейся мечтой. На похоронах вслед за траурным маршем оркестр исполнил «Интернационал».

«Государю Императору благоугодно было в воспоминание целого ряда доблестных подвигов наших туркестанских войск поручить художнику Н.Н. Каразину (сотруднику нашему) исполнение целого ряда колоссальных картин».

Что могло быть значимее для туркестанских властей, чем личное поручение Александра III. Для беспрепятственного передвижения по всему краю художнику была выдана бумага за подписью генерал-губернатора генерала от инфантерии Николая Розенбаха «для успешных натурных зарисовок местностей, человеческих типов и аксессуаров». Все просьбы Николая Николаевича исполнялись мгновенно.

С Розенбахом художнику было легко. Глава края был не только боевым генералом, ранее отличившимся во многих сражениях, но и просто умным и дальновидным человеком. Он проявил себя как очень одарённый администратор, сумевший достойно продолжить начатое Черняевым и Кауфманом. Одним из главных его дел стало продолжение Закаспийской железной дороги от Красноводска до Самарканда и начало её строительства до Ташкента. Розенбах привечал и покровительствовал многочисленным учёным экспедициям на Тянь-Шань и Памир, стремился к скорейшему занятию Памирской горной системы русскими постами. При Розенбахе были упорядочены финансовые дела, пришедшие в некоторое расстройство за время генерала Черняева, началась разработка нефтяных месторождений в Ферганской долине.

Командировка хоть и была не очень продолжительной, но чрезвычайно плодотворной. Помимо натурных зарисовок и эскизов будущих картин по заказу царя Каразин снова привёз из Туркестана массу впечатлений для новых литературных произведений. В этом ряду выделяется большой очерк «От Оренбурга до Ташкента» в журнале «Всемирная иллюстрация».

Написанный небесталанно, по содержанию это справочник своего времени, — как надо путешествовать по Туркестану: как выбирать крепкий и надёжный тарантас, в каких останавливаться гостиницах, как и на каких базарах совершать покупки и т. д. Очерк сопровождался множеством рисунков.

Ещё раньше, за десятилетие до того, в начале 1875 года немецкое издательство «Винкельман и Штейнбок» предприняло издание альбома, посвящённого Хивинскому походу. Это явилось большим событием в художественной жизни России.

«Первостепенные хромолитографы в Германии дивились таланту и мастерству Каразина при исполнении его произведений на камне для альбома “Хивинский поход”»,

— писали газеты.

За серию иллюстраций о Туркестане Каразин был удостоен высших наград на выставках Лондона и Парижа. В 1879 году его избрали членом Императорского Русского географического общества.

Сразу по возвращении из Туркестана Николай Николаевич начинает работу над батальными полотнами. Шесть лет продолжался этот грандиозный труд, в результате которого художником было создано восемь картин, каждая размером примерно 2х3 метра. Большинство холстов перекликается с известным туркестанским циклом другого свидетеля героизма и мужества русского солдата — Василия Верещагина.

Каразинские работы запечатлели вполне узнаваемых командиров и безвестных солдат. Эпическая слава русского оружия получила ещё одно почти документальное и зримое свидетельство подвигов и самоотверженности участников туркестанских походов. Переходы по степям и пустыням в зимние метели и невыносимую летнюю жару были нечеловечески трудны, войска несли большие потери. В Хиву, например, они прошли по непроходимой дороге, известной среди местных кочевников под названием «Смерть человека». И всё-таки, измотанные жарой и жаждой, постоянными стычками с противником, сумели одержать победу. Эти полотна имеют и другое немаловажное измерение, они наглядно демонстрируют и невыразимую цену присоединения Средней Азии к России, столь бездарно утраченного спустя полтора столетия неразумными потомками.

Вот они, картины: «Взятие Ташкента», «Вступление русских войск в Самарканд 8 июня 1868 г.», «Взятие Махрама», «Переход Туркестанского отряда через мёртвые пески к колодцам Адам-Кырылган», «Первое появление русских войск на Аму-Дарье», «Переправа Туркестанского отряда у Шейх-арыка», «Битва при Зерабулаке», «Текинская экспедиция 1881 года. Штурм Геок-Тепе», «Ночной бой под Чандыром».

Батальные сцены впервые были представлены на академических выставках 1887, 1889 и 1891 годов, а потом заняли места на стенах Зимнего дворца. После 1917 года коллекцию по неведомым причинам разделили: три картины находятся сейчас в Государственном Русском музее, три в Военно-историческом музее артиллерии и войск связи в Санкт-Петербурге. Ещё одну — «Битва при Зерабулаке» — спустя многие годы удалось обнаружить в запасниках художественного музея в Таллине, где она хранилась снятой с подрамника и намотанной на барабан. Точных сведений, как туда попала, установить сложно. Не исключено, что работа происходит из местных собраний, которые были переданы в музей в 1920-х годах из бывших русских государственных учреждений и присутственных мест, в том числе из губернаторского дворца. Ценные полотна русских художников поступали в музей как в первый период независимости Эстонии, так и в советское время, когда из центральных учреждений Советского Союза сюда присылали большое количество произведений искусства.

Судьба картины «Ночной бой под Чандыром», к сожалению, неизвестна. Это полотно было посвящено продолжению хивинского похода Кауфмана. Не подчинившиеся русским туркменские кочевые племена вынудили его прибегнуть к силе. Близ кишлака Чандыр в сотне километров от Хивы произошли последние сражения, и ханство было вынуждено покориться.

Живописные и графические работы Каразина в настоящее время хранятся в более чем 50 музеях и галереях страны, в том числе в Государственном Русском музее, Государственной Третьяковской галерее и ряде региональных собраний, а также во Франции, США, Великобритании, Чехии, Узбекистане, Японии. Интересно, что одна акварель из туркестанского цикла находится в художественном музее украинского города Лебедин, что в Сумской области, если, конечно, в наши дни не подверглась «дерусификации» и «декоммунизации».

Мастер кисти и пера

Работал Каразин с изумительной быстротой и лёгкостью: он был очень большой и самобытный талант, и притом талант истинно русский: страстный, увлекающийся, подвижный, порывистый, вечно деятельный.

Он не любил писать маслом большие картины, которые требуют долгой и усидчивой работы. Больше всего он предпочитал работать карандашом и акварелью, за что считался в России лучшим художником-акварелистом. Здесь прекрасно сказалось его изящное и смелое дарование. Вместе с пейзажистами Михаилом Клодтом и Василием Поленовым он организовал Общество русских акварелистов и в течение 25 лет участвовал во всех выставках, проводимых обществом.

В 1880-х годах в России появилось оборудование, позволявшее тиражировать цветные изображения. Плакат, афиша, театральная программа — ко всему этому прикладывал руку энергичный Николай Николаевич. И авторство первых в России иллюстрированных открыток, так называемых «открытых писем», также принадлежало руке Николая Николаевича. Лучшей кандидатуры для создания совершенно нового вида печатной продукции, каким была в то время иллюстрированная почтовая карточка, найти было невозможно. Они были выпущены издательством Общины Святой Евгении. Это обстоятельство — важная веха вообще в отечественной истории открытки и филокартии, без всякого преувеличения оно предопределило успех дальнейшего издания почтовых карточек в стране. Почти полностью иллюстрирован Каразиным десятый том «Живописной России. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении»», посвящённый Средней Азии (1885).

Очевидно, именно по совокупности многих художественных жанров, в которых талантливо работал Николай Николаевич, по предложению Архипа Куинджи, Ефима Волкова и Константина Крыжицкого, в 1907 году его избрали членом Академии художеств, откуда был некогда изгнан за дерзость.

Художник-баталист и этнограф, аквалерист и иллюстратор, мастер виньетки и военный репортёр — он состоялся практически всюду. Стоит сказать, что Николай Каразин стал первым художником, иллюстрировавшим произведения Фёдора Достоевского. Оформлял книги Александра Пушкина, Николая Гоголя, Льва Толстого, Ивана Тургенева, Николая Некрасова. С рисунками Каразина выходили переводы поэмы Генри Лонгфелло и романов Жюля Верна. В числе первых он как график пытался создать определённый стиль оформления каждой книги, выполняя для неё не только иллюстрации, но и всевозможные виньетки, заставки, концовки.

В мае 1888 года в Самарканде состоялось торжественное открытие последнего участка Закаспийской железной дороги. Каразин ездил туда в качестве гостя, проехал её из конца в конец. Поездка была последним путешествием в Среднюю Азию, после неё Каразин составил большой альбом рисунков, который был издан в Париже. Двадцать листов большого формата и на каждом по нескольку прекрасно выполненных литографий, изображающих местности, бытовые сцены, железнодорожные постройки, различные моменты строительства дороги и т. д. Литографии — интереснейшая летопись трудовой героической эпопеи тех дней. Часть их опубликована в журнале «Всемирная иллюстрация».

Он с энтузиазмом брался за прикладную работу, будь то фарфор завода братьев Корниловых или виньетки на меню с званого обеда с участием цесаревича. Да, именно меню. Отрывок из книги князя Эспера Ухтомского «Путешествие Государя Императора Николая II на Восток (в 1890–1891 гг.)»:

«Для того, чтобы сохранить в памяти участников знаменательного завтрака названия подававшихся за ним блюд, пред каждым из завтракавших положены были выполненные по особому заказу художником H.Н. Каразиным меню с виньеткой из военно-казачьего быта. Меню Государя Цесаревича исполнено было тем же художником акварелью».

Он же, Каразин, оформил эту трёхтомную и прекрасно иллюстрированную книгу Ухтомского, содержащую интересные этнографические сведения о местах, посещённых наследником, будущим последним российским императором. С альбомом, представляющим образец великолепного художественного издания, можно познакомиться в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА).

А вот совершенно необычный для признанного мастера ход — картинки к первому проекту «городских железных дорог большой скорости внеуличного движения» — московскому метро инженеров Петра Балинского и Евгения Кнорре.

Также Каразин преподавал в Рисовальной школе Общества поощрения художеств — одной из важнейших в дореволюционной России художественных обществ, занимавшихся кадровой подготовкой и финансовой поддержкой в сфере изобразительных искусств.

Наследие Каразина включает около четырёх тысяч картин и рисунков, которое продолжают изучать как образец синтеза военной хроники и художественного таланта.

Каразин состоялся и как писатель. Общий объём его произведений составляет более 25 томов. Большинство их — повести и рассказы, посвящённые Средней Азии. Он безжалостно изображал алчных купцов, аферистов и чиновников, которые бросились в среднеазиатские владения в погоне за лёгкими деньгами, карьерой и личной славой. Жестокая борьба этих «рыцарей первоначального накопления капитала» друг с другом на почве конкуренции — обычная тема его произведений, перекликающихся с очерками более известной книги Михаила Салтыкова-Щедрина «Господа ташкентцы» — названием собирательным, иронически обозначающим царских бюрократов и предпринимателей, строивших железную дорогу до Ташкента.

Помимо упоминавшейся дилогии, ему принадлежит роман «В пороховом дыму», воссоздающий войну на Балканах, которая также оставила неизгладимый след в судьбе мастера. Кроме того, он создал целый ряд детских произведений, в которых содержится множество полезных знаний о географии.

Разумеется, что-то из созданного его неукротимой, чрезвычайно энергичной натурой не выдержало испытания требовательным временем. В большей мере повезло его работам в области изобразительного искусства, в первую очередь, в баталистике.

Военные полотна Каразина не всегда оценивались по достоинству. На рубеже ХХ века в определённой художнической среде существовал термин «каразинщина» как синоним якобы непрофессионального рисунка. Ревнивцы и взыскательные искусствоведы находили и другие недостатки в работах мастера. В первые советские годы история завоевания Туркестана нередко представлялась и «насильственной», и «справедливой» одновременно. Кое-кто из ультрареволюционеров называл Каразина «ярким представителем колониального романа» и обвинял в невнимании к «угнетённым и бесправным инородцам», в пристрастии к мелодраматизму и излишнему увлечению этнографией. Не исключено, что определённое значение в некоторых негативных оценках имело участие художника в оформлении альбома о путешествии Николая II. Но кто помнит тех критиков сегодня?..

Известна дружба Каразина с людьми, составляющими гордость России – такими, как его современники генералы-туркестанцы Герасим Колпаковский, Михаил Скобелев, Николай Столетов и Алексей Куропаткин, художник Василий Верещагин, театральный критик Владимир Немирович-Данченко и многие другие русские люди, внёсшие большой вклад в коренное переустройство Туркестана во второй половине XIX — начале ХХ века.

Илья Репин называл его в числе «запевал» русской художественной интеллигенции. О творчестве Николая Николаевича, где всё было «запечатлено вкусом, талантом, ярким колоритом, любовью к Родине», писал Игорь Грабарь. Каразина любил и почитал непревзойдённый советский баталист Митрофан Греков.

***

«Либеральное направление», к которому определили Николая Николаевича Каразина в III Отделении, спустя многие годы приобрело множество толкований. Возможно, тогда и сами авторы характеристики не вполне отдавали себе отчёт в содержании этого понятия; для них, охранителей империи, подозрение вызывали всякое смелое, независимое суждение и самостоятельность взглядов. О своих политических взглядах Николай Николаевич, без сомнения имевший собственные суждения, публично не высказывался. По крайней мере, на сей счёт нет никаких документальных источников. Для него, далёкого от всяких теоретических тонкостей, Отечество, идеалы служения и преданности родине не были чем-то отвлечённым. Чего он не стеснялся, так своего патриотизма, – последовательно и с неукротимой энергией утверждал его, по собственному выражению, как «солдат-художник». Риторика его никак не расходилась с практикой. Так и сложилась его биография — между походным альбомом и саблей. До конца дней с особой любовью вспоминал он свою боевую и походную жизнь и, хотя не носил военного мундира, со знаками своих военных наград за Отечество не расставался.

«Надо, — писал он, — чтобы славные и добрые дела глубоко врезались в душу современников, передавались такими же глубокими, неизгладимыми чертами в сердца потомства и из поколения в поколение, без напоминающей помощи колоссальных, а всё-таки не вечных монументов, хранили вечную славу о добрых и мудрых своих предшественниках» …

И ещё говорил он:

«Счастье зависит от нас самих потому, что для счастья надо только уметь других делать счастливыми. Кто это может, тот и сам будет настолько силён снести все удары судьбы, а значит, и счастлив».

Художник умер 19 декабря 1908 года (1 января 1909 года). Похоронен с воинскими почестями в Петербурге в Александро-Невской лавре вблизи могил русских военачальников, героев Русско-японской войны — Романа Кондратенко и Николая Линевича.

Вячеслав Тарбеев,
советник директора Государственного архива Российской Федерации