О том, как Борис Ельцин предотвратил распад России, может ли Конституция стать далёкой от жизни декларацией, чему следует поучиться у Бисмарка, и стоит ли закладывать программу самоуничтожения в ИИ, в интервью «Бизнес Online» рассказал член Президиума Российского исторического общества, научный руководитель Факультета международных экономических отношений Финансового Университета при Правительстве Российской Федерации Сергей Шахрай.

«План автономизации» удалось блокировать лишь благодаря нашей декларации о государственном суверенитете»

— Сергей Михайлович, день 12 июня получил статус праздника ещё в 1992 году, так что спустя 36 лет с момента принятия Декларации о суверенитете Российской Федерации он стал уже привычным для российских граждан. До такой степени привычным, что меньше половины россиян, согласно соцопросам, знают о его существовании. Важно ли им об этом знать, на ваш взгляд? Или главное, чтобы у России просто был свой день, как есть он, например, у Великобритании (23 апреля, день святого Георгия) или у США (день независимости, 4 июля)?

— Для меня это очень непростой вопрос. Название у этого праздника хорошее и тёплое — День России. Но вы, как и я, наверняка помните, что в первые годы его называли чуть ли не Днём независимости. Хотя официально это был День принятия съездом народных депутатов РСФСР Декларации о государственном суверенитете России. К сожалению, многие современники в этом совершенно не ориентируются. Поэтому я коротко напомню предысторию праздника.

В апреле 1990 года Верховный Совет СССР принял два закона, которыми уравнял статус автономных республик, находящихся в составе Советского Союза, со статусом союзных республик (один из этих законов носил наименование «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами Федерации» — прим. ред.). На тот момент союзных республик насчитывалось 15, а автономных республик — 20 (16 из них находились в составе РСФСР — Российской Советской Федеративной Социалистической Республики). Смысл «выравнивания» статусов заключался в следующем. Каждая союзная республика, согласно статье 72 советской Конституции 1977 года, обладала правом свободного выхода из состава СССР. Тогда в Политбюро придумали к этим 15 присоединить еще 20 автономных, чтобы вместе получилось 35 «советских социалистических государств». В обмен на это автономные республики должны были поддержать реформу и одобрить исключение из Конституции права свободного выхода. Мы ведь понимаем, что 20 больше 15, правильно? Соответственно, поддержка большинства по данному вопросу была обеспечена. Эта политическая арифметика казалась, на первый взгляд, незамысловатой, но ей занимались в очень чувствительном пространстве структуры российского государства, что само по себе являлось крайне опасным и разрушительным. В общем-то, к разрушению это в итоге и привело.

Судите сами: если все 16 автономий, находившихся в составе РСФСР, ставились в один ряд не внутри республики, а как бы рядом с ней, то из этого могло последовать только одно: их неизбежный выход из состава России. От нашей страны отламывался внушительный кусок «весом» примерно в 50 процентов территории вместе с 20 миллионами населения и почти всеми стратегическими ресурсами. РСФСР превращалась в своего рода ломоть сыра с большими дырками. Поэтому я считаю, что декларация о суверенитете 12 июня была не чем иным, как защитной мерой от выхода автономий, от выдергивания из РСФСР практически всех внутренностей. Она была направлена на то, чтобы остановить этот гибельный процесс. И в данной декларации не содержалось никаких упоминаний о независимости или выходе из состава СССР (текст короткий, желающие могут его посмотреть). Там речь идет о вхождении в обновленный Советский Союз. При этом Россия провозглашала, что у нее теперь имеется право вето. Без согласия самой Российской Федерации никакая ее часть не могла быть изъята (цитата: «территория РСФСР не может быть изменена без волеизъявления народа, выраженного путем референдума», — прим. ред.)

Если бы как следует объяснить людям, что в этот день, 12 июня, мы фактически сохранили страну и не выпустили из ее состава автономии, то тогда, глядишь, люди задумались бы: «Ведь это действительно День России. День защиты страны, день ее сохранения в современных границах». Но, к сожалению, никто этого толком не объясняет.

— Между тем даже бренд правящей российской партии сводится к единству. Если Россия не будет единой, она просто потеряет свой смысл как государство и самобытная цивилизация и, что называется, «перестанет быть». Таким образом, вопрос её сохранения — это старая гамлетовская дилемма: to be or not to be.

— Да, именно так. Посмотрите на карту РФ, и вы легко сможете себе представить, что могло бы ожидать страну в случае, если бы мы не успели наложить вето. Признаюсь, что, когда мы только начали с вами беседовать, я чуть было не созрел выдвинуть радикальное предложение — отменить праздник 12 июня. Все равно его смысл почти неизвестен большинству. Однако, когда я стал пересказывать историю этого дня, у меня опять по спине побежали мурашки. Я понял, что в политической борьбе против Ельцина и «Демократической России» нашими оппонентами на «игровой стол» была выложена территориальная целостность страны.

Между прочим, мало кто знает, что 14 июля 1991-го в «Известиях» был опубликован документ, предназначенный для сентябрьского заседания Политбюро и пленума ЦК, где, в частности, предлагалось создать на территории РСФСР 7 союзных республик. Впрочем, политическая турбулентность тех дней была такова, что запланированный пленум просто не состоялся. Что до знаменитой ельцинской фразы: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить», — то это со стороны Бориса Николаевича было не что иное, как тактика встречного пожара, вполне продуманная и целесообразная. Между прочим, первой эту формулировку в свое время предложила Галина Васильевна Старовойтова (трагически погибшая в ноябре 1998 года). Она заимствовала эту модель из теории урегулирования конфликтов: известно, что остановить большой пожар в лесу лучше всего встречной огненной волной. Соответственно, если уж благодаря стараниям Горбачева и его советников автономии получали право уйти из РСФСР в ведение союзного центра, надо было дать им ограниченный суверенитет «из рук России и в составе России».

Уход автономий выглядел вполне реальной угрозой: как раз в этот момент эмиссары Горбачева в Чечне (Денисов и Краснов) с легкостью обещали Дудаеву: «Джохар, мы превратим Чечню в союзную республику, а ты взамен борись с Хасбулатовым и Ельциным». В каждой автономной республике затевалась похожая возня. На языке Политбюро это называлось «планом автономизации». Я видел текст этого плана в особой папке ЦК КПСС под грифом «совершенно секретно». А в те дни он как раз начал реализовываться. Его удалось блокировать лишь благодаря нашей декларации о государственном суверенитете.

Весьма показательный факт: на следующее утро после объявления о ГКЧП в приемной советского вице- президента Геннадия Янаева, взявшего на себя функции президента СССР, сидели руководители всех российских автономий. Им нужно было подтверждение (гарантии), что статус союзных республик у них уже в кармане.

Поэтому повторюсь: 12 июня вполне можно считать Днем России — в том смысле, что тогда были сохранены территориальная целостность страны и сам хребет российской государственности. Так что, возможно, было бы правильнее сегодня назвать этот праздник днем сохранения единства российского государства.

«Вернуть доверие к власти можно только путём создания справедливого и независимого суда»

— В своих публикациях вы неоднократно затрагивали тему «парадоксов конституционного развития» России. В самом деле, до начала ХХ века российская интеллигенция ждала появления Конституции как «манны небесной», как некоего откровения, после которого жизнь страны радикально преобразится и наступит едва ли не «золотой век». Однако, когда первая Конституция наконец-то вошла в российскую политическую действительность, многие оказались разочарованы. В период СССР Основной Закон, по мысли критиков советского образа жизни, вообще стал декоративным, не имеющим ничего общего с реальной жизнью, и оставался таковым по крайней мере вплоть до 1993 года. Но если Конституция — это фундамент, а фундамент на поверку оказывается декорацией, то можно ли на такой декорации выстроить дом? Окажется ли он прочным? Ведь Конституция — это государствообразующее начало. Соответственно, от того, насколько в стране соблюдают Конституцию, зависит прочность самого государства. Разве не так?

— На вашем вопросе можно было бы защитить докторскую диссертацию по конституционному праву. Действительно, когда я рассказываю о парадоксах российского конституционализма, то, о чем вы говорите, составляет четвертый парадокс. Он называется так: «фактическая и юридическая Конституция». Ведь что такое юридическая Конституция? По сути, это просто текст, который, как вы сказали, может быть декорацией, или, точнее, декларацией, пустой и не имеющей отношения к жизни. Собственно, Конституция СССР 1977 года («эпохи развитого социализма»), как и некоторые предыдущие, была не про жизнь, а про декларацию. Там было записано, что «народ осуществляет государственную власть через Советы народных депутатов», в то время как фактически вся власть принадлежала ЦК КПСС, Политбюро и генеральному секретарю. По этому поводу мы можем вспомнить 200-тысячные митинги, которые проходили в 1989–1990-х годах в Москве и Санкт-Петербурге под малопонятными на первый взгляд лозунгами «Вся власть Советам!» Казалось бы, каким Советам? А все просто: народ требовал от КПСС отдать власть тем, за кем она была записана в советской Конституции.

Правда, вся эта возня вокруг 6-й статьи в итоге оказалась разрушительной. Статью ни в коем случае нельзя было отменять, потому что она была единственной в тексте Конституции 1977 года, которая связывала жизнь и Основной Закон. Там было зафиксировано: «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза». Как только весной 1990 года эту статью выкинули, ничего общего между текстом и жизнью не осталось.

Из сказанного выше понятно, что фактическая Конституция — это те реальные общественные отношения за окном и та обыденная жизнь, которая ежедневно происходит вокруг нас. И что между юридической Конституцией, то есть текстом, и фактической Конституцией, то есть реальной жизнью, всегда существует некая дистанция. Причем эти явления в отечественной истории, я бы сказал, довольно динамичны, у них есть свой ритм и пульс. К примеру, действующая Конституция 1993 года имела только два периода на протяжении 33 лет, когда ее текст совпадал с тем, что творилось в реальной жизни. Первый — в момент принятия Конституции, когда вокруг царили полные разброд и шатание, и вновь принятый Основной Закон был призван собрать новую страну из экономического и политического хаоса. Второй период связан с тем временем, когда председателем правительства стал Евгений Максимович Примаков (с сентября 1998 по май 1999 года — прим. ред.). Вот тогда статус правительства РФ, Государственной Думы, Совета Федерации и роль администрации президента идеально совпадали с конституционным текстом.

Однако в российской действительности так сложилось, что мы удивительно быстро забываем то, что записано в Основном Законе, и начинаем создавать параллельные структуры. Скажем, рядом с Государственной Думой в свое время создали Общественную палату, где собрали достаточно известных и авторитетных людей. Однако никаких полномочий у них нет, они способны лишь что-то обсуждать и делиться мнениями. Зато у Государственной Думы имеются все полномочия, это наш единственный законодательный орган, но там нет авторитетных людей. Парадокс? Тем не менее так и вышло, что мы получили авторитет и власть в разных корзинах.

Или возьмем для примера Совет Федерации РФ. Казалось бы, трудно представить себе структуру, более важную по значению: в ее полномочиях — отстранить от должности президента, объявить войну, подписать мир, ввести чрезвычайное положение и тому подобное. По сути, это современный вариант Боярской думы. Первое время там были представлены губернаторы областей и краёв, главы республик, первые лица региональной исполнительной власти и председатели местных парламентов. То есть те люди, которые на общегосударственном и общефедеральном уровне согласовывали интересы страны с интересами своего региона.

Затем потихонечку, пользуясь нашей с Сергеем Сергеевичем Алексеевым (российский правовед, соавтор Сергея Шахрая по созданию текста действующей Конституции, 1924–2013 — прим. ред.) мягкостью и богатством русского языка, постепенно извратили смысл положения «Совет Федерации формируется». Придумали закон о порядке формирования Совфеда. И теперь там заседают не первые лица субъектов федерации, а в принципе неизвестно кто. А это (еще раз подчеркну) орган полномочный, важный и ответственный. Председатель СФ — третье лицо в государстве. Более того, Совет Федерации по нашей модели — вечный орган. Срок полномочий Госдумы — 5 лет, президента — 6 лет, в то время как в Совфеде могут меняться только представители, а сам он действует постоянно. По сути, это наш несменяемый ночной сторож.

Однако опять оказывается так, что полномочия сосредоточены в Совете Федерации, а авторитет — рядом. Это Государственный совет РФ. Вот там как раз собрали первых лиц регионов, кто действительно управляет своими территориями. Это авторитетные люди, но у них, как и в случае с Общественной палатой, нет полномочий. Здесь действует то же правило: авторитет и власть сосредоточены в разных корзинах.

Третий пример — правительство и администрация президента (АП). Многие вопросы сегодня решаются в АП, а не в правительстве. Роль последнего сводится к функционалу исполкома в старом понимании этого слова, в то время как полнота власти сосредоточена в органе, который как бы прилип к авторитету главы государства. Тем самым у нас фактическая и юридическая Конституция опять по российской традиции разошлись. Но, слава богу, разошлись не смертельно и недалеко. В самом тексте Основного Закона записано, как вылечить эту болезнь. К примеру, здесь пригодится федеральный конституционный закон о Федеральном Собрании. Или федеральный конституционный закон об администрации президента. Достаточно исполнить их, и все становится на свои места. Во всяком случае, фактическая жизнь и конституционный текст сближаются. Это не тот случай, когда Конституция СССР 1977 года и советская реальность не совпадали на сто процентов. Тем не менее это один из важнейших парадоксов российского конституционализма.

Ознакомиться с полной версией интервью можно на сайте «Бизнес Online».

Источник: газета «Бизнес Online»